Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Старше - да, мудрее - вряд ли ...

Поэзия в уфимской эсеровской газете «Социалист-революционер», 1918 год.

Свице Я. «Знай, товарищ, что правда осилит врага…». Поэзия в уфимской эсеровской газете «Социалист-революционер». В серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX вв. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 39 (26 сентября).

Янина СВИЦЕ

В предыдущем номере «Истоков» была опубликована подборка стихотворений местных авторов напечатанной в газете уфимских эсеров «Земля и Воля», выходившей с первых чисел апреля 1917 года до конца апреля или до начала марта 1918 года. По крайне мере, в подшивке, хранящейся в Книжной палате Республики Башкортостан последний номер газеты датирован 30 марта 1918 года. По всей видимости, некоторое время «Земля и Воля» выходила одновременно с еще одной уфимской эсеровской газетой «Социалист-революционер», которая так же была органом Уфимского комитета партии социалистов-революционеров. В Книжной палате находятся ее номера с 24 февраля (9 марта) 1918 г. (№ 26) по 16 (3 мая) 1918 г. (№ 74). Редакция издания находилась по адресу ул. Александровская, 7, с 1 мая (18 апреля) она переехала на ул. Большую Успенскую в дом 57.
В это период между эсерами и большевиками начался раскол и на страницах «Социалиста-революционера» печатались оппозиционные, остро-критические материалы, звучали призывы: «Да здравствует социализм! Да здравствует истинное народоправство! Долой соглашателей с германским империализмом! Требуйте отставки Сов. Народн. Комиссаров!». И до поры советские власти это еще терпели, так как эсеры пользовались большой поддержкой в среде рабочих и особенно крестьянства, но совсем скоро большевики приступят к уничтожению своих бывших соратников.
Как и «Земля и Воля» газета «Социалист-революционер» была довольно литературной. Кроме стихотворений местных авторов на ее страницах публиковались и небольшие рассказы. Так в Пасхальном номере от 22 (5 апреля) были напечатаны рассказы: «Извозчик» С.К., «Ночью» Эс-эр, «Нечто пасхальное» Верина, «Материнская скорбь» Николая Галлендера, «Леший» Б. Садовского. А вслед за пасхальным, вышел еще один литературный праздничный номер, но уже посвященный 1 мая. Приведенные ниже стихотворения, по всей видимости, были произведениями местных авторов, так как они не были снабжены примечаниями о перепечатке из других изданий.


И.А. ПОКРОВСКИЙ
Поток-Богатырь
(окончание)1

А вот и октябрьские дни наступили,
Поток мой в столице тогда проживал,
Не мало народа в те дни перебили…
Кошмарного много Поток увидал!

Вождей большевизма приказ исполняя,
Безумцы подняли такую резню –
В крови захлебнулась вся Русь дорогая…
Работу исполнили чисто свою!

На братьев своих же забитых голодных
Безумцы, вы подняли руки свои,
Своих же рабочих таких же бездомных
Расстрелу подвергли в октябрьские дни.

Вы власть захватили ценой дорогою –
Чрез тысячи трупов прошли вы тогда…
Что сделали вы со страною родною?
Народ вам того не простит никогда!

Вы жаждущим мира покой обещали,
Голодных вы хлебом хотели снабдить,
А что же, скажите, в полгода вы дали?
За что бы вас можно теперь похвалить?

Повсюду лишь стон по стране раздается, -
Запуган народ кровожадностью вашей…
И к небу одна лишь молитва несется:
Избави на, Боже, от лютых апашей2!

Вы мир заключили такою ценою,
Что трудно представить весь ужас его…
Видать, - дорожили родной стороною
Вы, Ленины-Троцкие, меньше всего!

Вам власть бы лишь только в руках удержать,
О благе народа заботы вам мало,
И можно вам смело за это сказать,
Что времени хуже Россия не знала…

Но верю я твердо, что близко то время,
Когда заблуждаемый вами народ
Стряхнет с своих плеч большевистское бремя
И свергнувши иго свободно вздохнет!

Так сказал мой Поток и под землю опять,
Где он раньше до этого был,
От всего, что пришлось на земле испытать –
С грустью в сердце герой мой отбыл.
«Социалист-революционер». № 29, 2 (15 марта) 1918 года.


N
Ворона и Лисица
(Басня не Крылова)

Уж сколько лет твердят народу,
Что лесть вредна, гнусна;
И только все не впрок
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.

России как-то Бог послал свободу.
В восторге от грядущих благ
Россия сшила красный флаг,
И уж республикой себя изображала…
На ту беду Германия бежала:
Взглянула на свободный флаг
И порешила: «Туи мне крах
Поди же как сложилось глупо,
Но кто предвидел этот трюк;
Ей, ей останусь я без брюк,
Без Лотарингии, без Крупа.
А впрочем, чем не шутит черт.
Я дипломатка первый сорт:
Весь век морочила доверчивыя души,
Шепну ка пару слов, авось, развесит уши».
Забрала белый флаг, тихохонько подходит,
Вертит хвостом с России глаз не сводит,
И говорит так сладко, чуть дыша:
«Россиюшка, как хороша!
Какие митинги, какие стачки,
Как ловко всех вывозишь ты на тачке,
Как ты шагаешь смело, прямо.
Какая у тебя широкая программа,
Какое мужество в твоей груди,
Какой широкий путь намечен впереди,
Другие сеют рожь, ячмень и яровые,
А ты одна вершишь вопросы мировые.
Что ежели б сестрица,
При красоте такой, решила и мириться,
Ведь ты б у нас была царь-птица
Россиина с похвал вскружилась голова,
От радости в зобу дыханье сперло
И на приветливы немецкие слова
Взяла, да рявкнула во все большое горло,
Флаг выпал, и… прощай свобода.



И.А. ПОКРОВСКИЙ

Если вера твоя иссекает в груди,
Если тяжкая мысль утомила мозги,
Если звездочки нет у тебя впереди,
Если ночь так черна, что не видно не зги –
То скажу я тебе, что не вечна та ночь,
Скоро будет конец всем невзгодам!
Все усилия к тому, чтоб себя превозмочь
Приложи на борьбу с злой природой.
Чем сильнее гроза, - чище воздух потом.
Сменит солнечный день непроглядную ночь, -
Потому не смущайся борьбою с врагом
Отгоняй мысли грустныя прочь!
Знай, товарищ, что правда осилит врага
И близка уж победа, поверь!
Занеслась над врагом роковая рука,
Издыхает затравленный зверь.

«Социалист-революционер». № 37, 14 (27 марта) 1918 года.


Георгий СИБИРСКИЙ
Плен

Тянется время уныло,
Плена не видно конца…
Жизнь словно туча накрыла,
Радости нет здесь лица…

Нас истомила неволя,
Жесткими стали сердца;
Злая досталась нам доля
Видеть в себе мертвеца.

Слышать за вражеским станом,
Стоны родимой страны;
Все в ней покрыто туманом,
Чуждой народа молвы.

Словно в летаргии долгой,
Мы погружены лежим;
Сдвинутся с места не можем,
Слышим же все и молчим…

Весть о победе народной
Счастие нам принесла.
Это средь тяжкой неволи
Первая радость была.

Родину видеть желанье
Стало гораздо сильней,
Мира конца ожиданье,
Будет еще тяжелей!



Тянутся долго бессонныя ночи

Третий год плена стоит на исходе…
Жутко подумать как много прошло.
Рвется так сердце к желанной свободе,
Просит хотя бы забвенье пришло.

Кажется мне, что за крепкой стеною
Стал стариком я и сердцем устал;
Прежняя жизнь вся лежит предо мною
Словно во сне я ее увидал…

Жутко мне очень бывает ночами
Прошлых картин вереницы плывут,
Ясно проходят оне пред глазами,
Жалят раскаяньем, душу гнетут…

Часто забытыя в прошлом виденья,
Память начнет предо мной воскрешать,
В мыслях немое стоит изумленье,
Как голова их могла удержать?..

Раннее детство и юность промчатся
люди, которых в живых давно нет,
С кем не хотелось так скоро расстаться,
В сердце к ним прежний остался привет.

Тянутся долго бессонныя ночи,
Ноет болезненно слабая грудь,
Где ты забвенье? Не стало мне мочи,
Хоть на часок бы сегодня заснуть!

Рядом на койке сосед что-то бредит…
Родиной что ли. Иль снова в бою?
Рану быть может ему что бередит,
Пленную жизнь он увидел свою?

Тянутся долго бессонныя ночи,
Все передумаешь в их тишине.
И лишь под утро усталыя очи,
Чутко, в тревожном сомкнешь полусне…


«Социалист-революционер». № 50, 11 апреля (29 марта) 1918 года.



Георгий СИБИРСКИЙ
Ненастье в плену

Дождь холодный, дождь ненастный,
Целый день в окно стучит,
Звук о крышу капель частый
Так тревожит, так томит…

Что так злится непогода?
О чем слезы она льет,
Не на то ли, что невзгода
Еще мало нас здесь бьет?

Иль она врагу согласье
Отдала, чтоб нас сломить,
Что бы холодом ненастья,
Больше дух наш подавить?

Неумело ли жалеет
Она узников в плену,
Холод слез на землю сеет
И по тусклому окну?

Лагерь военно-пленных
Мархтренк
Верхняя Австрия

«Социалист-революционер». № 51, 12 апреля (30 марта) 1918 года.


Автор стихотворения не указан
Христос воскрес!

Христос Воскресе! Поют во храме,
Но грустно мне, душа молчит…
Мир полон кровью и слезами
И это гимн пред алтарями
Так оскорбительно звучит.

Когда б он был меж нас и видел
Чего достиг наш славный век
Как брата брат возненавидел
Как опозорен человек!
И если б здесь в блестящем храме
«Христос Воскрес!» он услыхал,
Какими б горькими слезами
Перед толпою зарыдал!!!



С. ЛЕВИЦКИЙ
В безумный год…

В безумный год, средь мрака и страданья
Мы снова ждем воскресшаго Христа,
Усталые, в тоске, в томленье ожиданья,
Что будет жизнь как солнце свет – чиста.

Что скорбный взор Христа огнем нездешним
Сожжет все зло, как молния небес,
В сердцах людских, и светом вешним
Любовь воскреснет вновь – как Ты,
Христос Воскрес!


Е.С.
Весной

От утомительнаго гула,
От озабоченных людей
Меня сегодня так тянуло
В простор задумчивых полей.

И я ушла далеко в поле.
Там было тихо. Только ветер
Нес звон с высоких колоколен.
Издалека казался мягок о и светел.

На небе облака порозовели и столпились
С земли пахнуло свежей мглой.
А дали синие покрылись
Прозрачно-белой кисеей.

И на вечернем небосклоне
Зажглася первая звезда –
Один алмаз в цветной короне
Открыла юная весна.

Еще заря светлела с края,
Но небо темно-синим стало.
И замер ветер пролетая.
Как было тихо! Все молчало.

Как будто что то ожидая…
Как будто тайну чудную храня.
И в это время, кто то светлый, пролетая,
Благословил и землю и меня.



Н.Е. ДОДАЕВ
Разве не слышите?

Разве не слышите песен победных?
Разве не видите солнца восход?
Разве не тает тьма сумерек бледных?
Разве огнем не объят небосвод?..
Грустныя струны, звучавшие прежде,
Ныне настроены бодрой рукой;
Громко поют оне в жгучей надежде
Пеньем нарушить мертвящий покой…
Темныя ночи, родившия страхи,
Скрылись бесследно при блеске лучей;
Тьма протянулась позорно во прахе,
Звуков пугаясь и солнца мечей…
Будьте смелее! Отбросьте сомненья.
Страхам нет места при свете зарниц;
Пусть из груди вашей вырвется пенье,
Звонко и вольно как пение птиц.



Мих. ГЕРАСИМОВ
Весеннее

Разбухли пашни словно тучи,
Дымят горбатые поля,
И жарко смазала онучи,
Как деготь черная земля.

Кричу худой, уставшей кляче –
Уперлась в грязь, хоть и кричи.
В овражках снег последний плачет,
И бродят черные грачи.

Грачи по снегу – что монахи
Гуляют чинно и галдят.
Парнишка в продранной рубахе
Гоняет на холме телят.

Свистит на кочке рыжий суслик,
За ним упала узко тень,
Ручьи – серебряные гусли –
Звенят немолчно ночь и день.

И светлыми весна глазами
Глядит на пашни, лес, село.
И над горбатыми полями
Опять сиянье расцвело.



ВЕРИН
Христос Воскресе!

Не мало лет тому назад
Свершилось чудо из чудес:
Христос был на кресте распят,
Но он воскрес! Христос Воскрес!

За лозунги Его ученья
Равенство, Братство и Любовь
Пришлось терпеть ему мученья,
Пришлось пролить за это кровь.

За то, что смели осудить
Его презренные злодеи,
Их свет презрением клеймит
За их проклятую затею.

Народ до селе не простил
Христа убийства фарисеям,
Завет Учителя хранил –
Любил, надеялся, и верил.

Теперь другие фарисеи
Названье им – большевики!
И вновь Спасителя идеи
От осуществленья далеки.

За лозунги Его ученья -
Равенство, Братство и Любовь -
Приходится терпеть гоненья
И льется вновь повсюду кровь…

Но не умрут Христа идеи –
Желанный миг наступит скоро,
И большевистские затеи
Погибнут вместе и их же сворой!

Повсюду радость будет вновь
Свершится чудо из чудес!
Да воцарится мир, Любовь!
Христос Воскрес! Христос Воскрес!


«Социалист-революционер». Пасхальный номер. № 58, 22 (3 апреля) 1918 года.



ВЕРИН
Он и Они

Для потехи своей, что бы сплин разогнать,
Царь парады устраивал войску;
Издавался приказ – солдат бравых созвать –
Было много и шику и лоску.

И доволен был царь, подневольных людей
Наблюдая парада муштровку,
Любовался он тем, что голодных парней
Заставляли ломаться с винтовкой.

Что ни царский денег, то парадец войскам
И из пушек пальба над Невою…
А о том - как жилось на Руси беднякам –
Самодержец не думал с женою.

А теперь? Безработными пруд хоть пруди
Нет ни хлеба, нет денег, работы…
Но зато, брат голодный, любуйся, гляди
На властей торжество без заботы!

Тридцать тысяч ушло на парадец у нас3,
Но зато и парадец на диво!
А что вы голодны, - наплевать нам на вас
Было б только шикарно, красиво.

А не лучше ли было бы в биржу труда.
Эти деньги отдать безработным?
Впрочем, я виноват! Вы теперь – «господа»
И должно быть не пара голодным.


Л.З.
Рабочие

Проходит много их. В нахмуренных бровях,
В глазах, в улыбках и морщинах
Внедрился чад печей, стальная пыль станков,
Упрямство скрытое в машинах.

В руках засохших от огня,
И в пальцах, твердых, точно корни,
Скопилась мощь паров, закованных в котлах
Огнем накопленная в горне.

Угрюмо картузы натянуты на лбы,
Карманы вдавлены руками,
Как будто камни в них лежат
Большие, с острыми краями.

И будет некогда: железные ряды
Сплотятся мощно и сурово
И крикнут «Мы хотим!», и скажут «Наш черед!»
И жизнью облечется слово.


ГЕРАСИМОВ
В городе

В сады железа и гранита,
В аллеи каменных домов.
Пришел я, веснами обвитый,
На зов торжественный гудков.

Я раздружился с ветром воли
Забыл безудержный размах,
И тишину родных раздолий
И землю мягкую в цветах.

Я променял на камень жесткий
Шелка баюкающих трав
Я полюбил цветныя блестки,
И шумы уличных забав.

Захвачен в быстрые потоки,
Я стал душе своей чужей.
И стали мне – как сон далекий,
Былые дни среди полей.



Андрей ДИКИЙ
Машинам

Мы не вас ненавидим, заводы,
Злобы против машин не таим,
И не шахт подземелья и своды
Мы в работе проклятьем клеймим.

Нам шкивы и приводы покорны
Взмах руки или натиск плеча
И погасли вагранки и горны
Как от буйнаго ветра свеча;

Взмах руки и безмолвны металлы,
Раздраженно пары не свистят,
И холоднаго шлака кристаллы
В черных топках бездушно блестят.

Так же знаем, что наши печали,
И станкам и машинам близки:
Сколько раз они гневом звучали,
В дни тяжелой рабочей тоски.

Как прибой у подножья утеса,
Мерно бились под нами ремни,
Напевали любовно колеса
Про грядущие новые дни…

Мы в союзе с огнем и металлом
Созывая, сольемся в одно,
Всюду в жизни, в великом и малом
Неразлучно нам быть суждено…


Мих. АРТАМОНОВ
Забастовка

Как груда развалин, как остов немой
Разбитаго судна среди океана
Затих длинный корпус, окутанный тьмой,
Основа в машинах еще не заткана.

Мрачны силуэты немых корпусов,
Остыли котлы, и бессильны машины,
Бесстрастной рукою железный засов
Хранит на рассвете пустыя руины…

Уток и основу, приводы станка
Покрыли узоры опавших волокон.
На эту картину усталой тоски
Свет падает тускло из застланных окон.

Ничем не пронизана мертвая тьма
Над хаосом пыльной немой обстановки,
И стала вдруг фабрика точно тюрьма,
Лишь сторож на месте во дни забастовки.


«Социалист-революционер». Первомайский номер. № 66, 1 мая (18 апреля) 1918 года.


Николай ГЕЛЛЕНДЕР
Ты знаешь край

Ты знаешь край где львы пейзанов бреют,
Где мысль метлой гоняют со двора,
Где большевик коммуну нам лелеет,
Где Ленину рабы кричат ура!..
Где нет аннексий, нет и контрибуций,
Где братство насаждается штыком;
Где вместо хлеба дадут вам резолюций,
А в случае протеста – в шею кулаком!..
Где Троцкий «гордо» диктовал мир немцам,
«Интернационал» там в Бресте утвердил,
На страх врагам, на страх всем иноземцам,
Печатью Каина народ свой наделил…
Где власть советов мирно процветает –
Послушная, что скажет большевик.
Чуть воли захотел – штыками разгоняют!..
И грязным сапогом ваш заглушают крик.
Где Стучкин суд4 так пышно расцветает…
Застенок старый принят в образец.
За адвоката дворник защищает,
А прокурор кастрат, или скопец…
Где урожай велик но… Только на кладбище,
Где безработицы не знает гробовщик…
Где Луначарский культурныя жилища,
Устроить захотел но… вышел козырь пик…
Где землю раздают бесплатно – «три аршина» -
«Сицилизацией» реформу ту зовут,
Где мужику чин дали «гражданина»,
А все же подати по старому дерут…
Где вместо армии бандитов набирают,
И воинский устав – один сплошной скандал,
Где обыватели от страха умирают, -
И где начальником безграмотный капрал.
Где вместо школ детей сажают в баню,
А комиссарчики живут в особняках.
Где попечителем назначен сторож Ваня,
Наставником - ассенизатор…
Где все учителя уж грамоту забыли,
Учебником им служит ленинский декрет…
Где самогоночку в училище варили,
Не делая из этого секрет…
Там где контроль заводы упраздняет
И армия голодных бродит по стране.
Где комиссар Дыбенко удирает
С Коллонтай-ведьмой на спине!..


«Социалист-революционер». № 67, 3 мая (20 апреля) 1918 года.


ВЕРИН
Современная картинка

Из губернии голодной, где муки и хлеба нет,
В хлебородную губернию за мукой приехал дед.
Все управы продовольствия дед приезжий исходил,
Но на вывоз разрешения он нигде не получил.
«Знаем, знаем вас мешочников! Отправляйся ка комой!
Вишь расхныкался, подумаешь! Ей, проваливай, седой!».
Ребятишки дома плачутся – все иссохли с голодухи, -
Деду чудится как ждут его и протягивает руки…
«Будь, что будет» - дед решил. На базар с мешком сходил
И три пуда у татарина он ржаной муки купил.
«Не пустому же ворочаться мне отсюда к нам домой,
Хоть недельку с хлебом будем мы» - так сказал старик седой.
Едет дед, беды не чуя. «Буду скоро дома я!
Вот обрадуется хлебушку вся голодная семья!».
Но однако не пришлось ему довести муку до дому –
На пути где-то на станции вышло дело по иному…
Был оцеплен красной гвардией поезд тот со всех сторон,
И у всех сидящих в поезде обыск был произведен.
На мольбы, на слезы дедовы мало «воины» взирали
И муку, как «нелегальщину» моментально отобрали…
Дома ждет семья голодная; ребятишки хлеба ждут…
Целый день они, несчастные, хлеба просят и ревут…
Эх, ты время безотрадное! Хоть ложись да умирай!
Спекулянты возят тысячи, а ты пуд и тот отдай!..


«Социалист-революционер». № 72, 14 (1 мая) 1918 года.

1 Номер газеты с началом стихотворения не сохранился.
2 Апаши – криминальные, бандитские группировки, отличавшиеся особой жестокостью, орудовавшие в Париже в конце XIX – начале XX вв. (примеч. составителя).
3 Уфимская организация партии эсеров отказалась участвовать в первомайском параде, организованном в Уфе советской власть. На страницах «Социалиста-революционера» звучали призывы к жителям не приходить на парад.
4 С марта 1918 года наркомом юстиции был назначен Петр Иванович Стучка, ставший одним их авторов Декрета № 1 о суде. Декрет упразднял институты судебных следователей, прокурорского надзора, присяжной и частной адвокатуры и мировых судей (примеч. составителя).
Старше - да, мудрее - вряд ли ...

Поэзия в уфимских белогвардейских газетах «Армия и народ» и «Великая Россия» 1918-1919 гг.

Свице Я. «Мы будем биться до конца!..». Стихотворения опубликованные в 1918 и 1919 годах в уфимских белогвардейских газетах «Армия и народ» и «Великая Россия». В серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX вв. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 37 (12 сентября).

Янина СВИЦЕ

«Мы будем биться до конца!..»
Стихотворения опубликованные в 1918 и 1919 годах в уфимских белогвардейских газетах «Армия и народ» и «Великая Россия»


В № 20 еженедельника «Истоки» от 16 мая, в серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX - начала XX вв., были опубликованы стихотворения напечатанные летом-осенью 1918 года в газете «Армия и народ». Выходила она в тот период, когда части белой армии при поддержке чехословацких соединений заняли Уфу. Газета издавалась Бюро печати при штабе формирования частей Народной Армии Уфимской губернии. Редакция находилась в бывшей типографии Соловьева, на улице Центральной в доме № 5, редактором являлся Ф. З. Чембулов. Даты приводились по старому стилю, и даже в колонтитуле давалось объявление: «Редакция просит рукописи представлять написанныя четко и по старой орфографии».
В майском номере «Истоков» публикация стихотворений печатавшихся в этой газете, была сделана по ее неполной подшивке, хранящейся в Книжной палате Республики Башкортостан. В Национальном архиве РБ мне удалось обнаружить другую, и тоже, к сожалению, не полную подшивку. И здесь приводятся еще несколько стихотворений из газеты «Армия и народ».


П. СОКОЛОВ

Маленький фельетон
Российскому гражданину

К тебе, прославленный кумир,
Воспетый в сотнях песнопений,
В ком виден был, казалось гений,
Кто удивлял собою мир,
Кого боялись все народы,
О ком шумят уж многи годы,
Кого везде и всюду знают,
Кому завидуют, внимают, -
К тебе, о славный мой народ,
Отлично зная наперед,
За дерзкую что будет речь
(Уж лучше в гроб мне было лечь!)
К тебе, великий, обращаюсь.
Ты не сердись. Утешься тем,
Что я – твой сын. Но опасаюсь,
Что не поймешь меня совсем.

Все дал тебе Творец, чтоб быть
Счастливым и безбедно жить:
Простор полей, лесную тень,
Морскую даль, речную гладь,
Прохладу ночи, теплый день,
Здоровье, силу – счастью мать, -
Всего, что можно пожелать.
И ждали все с надеждой твердой,
Что слово новое людям,
Измученным в борьбе душам,
Произнесешь с улыбкой гордой
И поведешь в тот светлый край,
Где слез и горя вовсе нет,
Где вечно солнце, вечный рай…
Каков же твой на все ответ?

Ты был ленивым с первых дней;
Теперь - противен со своей
Неповоротливостью мертвой.
Блеснувши искрами живыми,
Заглох, померкнул разум твой,
И, только плутнями своими
Его разбудишь иногда;
Но даже в плутне – и тогда
Ты пошл с подвохами твоими.
Ты очерствел и одичал,
Не хочешь знать, что в свете есть
Любовь, свобода, правда, честь, -
Не даром столько время спал?

Куда твоя девалась сила
И тот прославленный размах,
Про кои так молва звонила?
Все это только на словах.
Все начинания делишки,
Больныя, жалкия мыслишки,
Твои убогия мечты –
Ничтожны, как ничтожен ты!..
Ты стал нахален до предела:
Простой, открытый, мягкий нрав
Пропал: душонка очерствела;
Живешь законы все поправ.
Слоновой шкурою покрытый,
Бесчувственный, глухой, немой
Боясь нарушить свой покой,
Лежишь ты богом позабытый,
Как потерявшая красу
Колода сгнившая в лесу.
Однажды, маленький по виду,
Но очень дерзкий человек
Так оскорбил тебя, что ввек
Другой запомнил бы обиду.
А ты? Спокойно посмотрел
И хоть чуть-чуть бы покраснел…
Тебя избили, наругали,
Втоптали в грязь и оплевали.
А как на это отвечаешь?
Бахвальством, целым морем фраз, -
С утра до вечера болтаешь,
Но дело сделал ли хоть раз?
Не сделал. Миру на показ
Все в той же луже обитаешь.
Спеша друзья помочь желают,
Охотно руку подают, -
Увы, напрасно ожидают:
Тебе не в силу лишний труд.
Себя оправить не пытаешь;
От грязи, смрада – нет вреда, -
Твоя любимая среда,
Их ты совсем не замечаешь

Среди обилия богатства
Живешь убогим бедняком.
Зато до мелочей знаком
Закон плетей и казнокрадства.
Ты неизменно покрываешь
Дельцов, не знающих стыда, -
Они чистехоньки всегда;
И недовольных – усмиряешь.
В большом почете у тебя
Прохвосты, рыцари наживы,
На средства так не прихотливы,
И ты ласкаешь их любя.
А им меж тем всегда с руки
Дорога прямо в рудники.
Кругом скопилась мерзость, гной,
Разврат, насилие, разбой,
Грабеж, хищения, подлоги,
Растраты, - уйма темных дел…
И как же счастлив твой удел
О, мой герой… с большой дороги!

А почему идет все врозь
И так неправдою богато?
Твое проклятое «авось»
И «как-нибудь» тут виновато.
Ты – разгильдяй, и ни на чем
Сосредоточить мысль не хочешь:
По виду будто и хлопочешь
А в дело ль? Богу знать о том.
К своей работе не привязан
Кой как спешишь ее свалять;
Внимания не хочешь знать, -
Как будто ею ты наказан.

И так живешь в помойной яме, -
Воистину блестящей раме!
Кругом неслыханно смердит!
Заразу, гибель всем сулит.
Когда ж на мерзость ту сосед
Тебе укажет – ты в ответ
Сметаешь зло в единый мах, -
В двух остроумнейших словах.
Затем в потоках бесконечных
Ругаешь встречных, поперечных.
Меж тем виновник стольких бед –
Ты сам, несчастный дармоед.

Ни капли пользы не дадут
Все ухищрения, желанья,
Вои благие начинанья
За час бесследно пропадут:
В них нет и признака вниманья –
Одно сплошное краснобайство
Бахвальство, ложь и разгильдяйство.
Всегда оплеванный, избитый,
Голодный, рваный, неумытый
В хвосте всю жизнь тащится станешь
Среди продажности и зла…
Не развязать тебе узла,
Покуда ноги не протянешь!


«Армия и народ»
№ 71, 29 ноября 1918 года


В.В.
Вперед!

Вперед, вперед, на бой кровавый,
России верные полки!
Вперед! Покройте вечной славой
Свои знамена и штыки!
Не раз вы миру показали
России мощь в лихих боях,
И беззаветно погибали
За честь Отчизны на полях…
И не однажды враг надменный
Разбитый в прах, от вас бежал…
Вперед, солдаты! Час блаженный,
Победы славный час настал:
Уже Вильгельм ошеломленный,
Лишился трона и венца…
Вперед, войска, на бой священный!
Мы будем биться до конца!


«Армия и народ»
№ 74, 3 декабря 1918 года


Б. Н.

Под знамя!

В дни суровых испытаний
Нам ниспосланных судьбой,
В дни тяжелых ожиданий
Новых бед страны родной.

Тайный враг повсюду сеет
Клеветы и розни яд,
Красный призрак снова реет
Злобой мстительной объят.

Зыбких слов угроз неясных
Невидимо ткется сеть…
В снах тревожных и опасных
Бьется мысль, стремясь взлететь.

Зорок враг… Но он не страшен!
За отчизну – край святой
На простор полей и пашен
Вышла рать в бой огневой.

Четок шаг и смелы лица
Верных Родины сынов,
И врагу не долго биться:
Грозен стяг из трех цветов!


«Армия и народ»
№ 76, 10 декабря 1918 года



Т Д.

Героям

Они бодро идут, истомленные,
В дождь и стужу, в томительный зной.
Только верой одной, вдохновленные,
Верой в мощь их отчизны святой.
Не страшны им враги беспощадные
И кровавая смерть не страшна!
В сердце дума святая отрадная –
«Для России победа нужна!».
Чтоб рассеялось иго позорное,
Чтоб народ от засилья вздохнул
И рукою своей непокорною
Цепь вражды и убийств оттолкнул.
Пусть восстанет Россия победная
От кошмарного дикаго сна!
Истомилась, измучилась бедная
Захлебнулась от крови она.
Но теперь свое знамя могучее
Знамя Славы подымет народ.
И зловещия скроются тучи –
Солнце мира, свободы блеснет.
В ожиданьи борцы благородные
Стойко бремя лишений несут:
Велика еще сила народная
И враги от нея побегут.
Не угасла любовь беззаветная
К угнетенной России от бед
И герои ея незаметные
Ей сплетают венец из побед!

г. Уфа

«Армия и народ»
№ 84, 19 декабря 1918 года



31 декабря 1918 года красные вновь захватили Уфу, но смогли удерживать ее только два с половиной месяца. Весной 1919 года на территории бывшей Уфимской губернии проводилась уфимская операция, которой верховный правитель А.В.Колчак, предавал решающее значение в борьбе против большевиков. В ходе ее, 14 марта Западная армия генерала М.В. Ханжина взяла Уфу, затем колчаковцы заняли всю губернию.
В марте-мае 1919 года в Уфе выходила газета белых «Великая Россия». В Книжной палате Республики Башкортостан сохранилась ее неполная подшивка. Первоначально издателем «Великой России» был штаб 41 уральского стрелкового полка, редактором В.И.Зекин. Даты приводились только по старому стилю. До 4 апреля редакция располагалась по адресу: Пушкинская, 74. В этом, не сохранившемся двухэтажном кирпичном доме, в квартале между современными улицами Театральной и Ленина (сейчас здесь один из корпусов Медицинского университета), в 1912-1917 гг. находилась типография Н.В.Шаровкина. Затем она переехала в дом № 45 по улице Александровской. Здесь же размещалась и типография, о чем сообщало объявление в номере от 11 апреля «В следствии отъезда типографии Ицковича в Омск, печатание газеты временно переведено в типографию г-жи Хохловой (бывшая «Земля и Воля») Александровская, 45». Дом этот сохранился (К. Маркса,45). В номере от 30 апреля издателем газеты указан штаб Западной Армии, ответственный редактор - А. Сидоров. Два последних номера «Великой России» в подшивке за 28 (15 мая) и 29 (16 мая) выпускалась «Восточно-русским культурно–просветительным обществом», созданным еще 1916 году уфимским епископом Андреем (Ухтомским). Номер газеты 29 (16 мая) видимо был последним, вышедшим в Уфе, в нем сообщалось, что «Вынужденная обстоятельствами временно оставить город Уфу, редакция газеты «Великая Россия» намерена продолжать издание этой газы в городе Златоусте». 9 июня (по новому стилю) части красной армии овладели Уфой.
В публикациях «Великой России», в том числе и в стихотворениях, сохранялась дореволюционная орфография.



ЛАРИЧЕВА

Огоньки

Огоньки за Белой на рыбачьих лодках…
Помнишь ли тот вечер майскою порой!
У реки заснувшей, мы вдвоем сидели,
Любовались молча гаснувшей зарей.
Огоньки за Белой, огоньки и в сердце.
Аромат сирени в воздухе витал;
Об идейной жизни, о борьбе за правду
Мы под плески волн в сумерках мечтали
Оба молодые, с верою глубокой
Мы глядели в жизнь, не боясь труда.
Эта жизнь казалась нам такой же светлой,
Как в вечернем небе первая звезда.
Огоньки за Белой, огоньки и в душах,
Юные порывы… Чудная пора!
Отчего ж теперь вы, огоньки, потухли,
Отчего погасла яркая заря?
Отчего же, друг мой, позабыв былое,
Ты не встал за правду родины своей,
Как тогда мечтали. Где же наша сила?
Огоньки былые, где же вы теперь?!

«Великая Россия», № 18 (11 апреля) 1919 года.





ЛАРИЧЕВА

К большевикам


Где же Россия1, …
Где ее братство, …

Где же единство …
Каин на Авеля …
Вместо рассвета …
Заревом крови восток…
Что же, когда вы проснетесь уснувшие,
Что бы взглянуть, что творится вокруг,
Что бы понять как наивны стремления,
Как не широк ваших помыслов круг.
Верно пробудит от пиршества дикаго
Грохот упавших позорных цепей,
Вопли возстапвших защитников родины,
Истины, блага желавших людей.

* * *
Вам, обещавшим земные сокровища,
Вам, ядовитой стоглавой змее,
Я говорю: «Оглянитесь изменники,
Есть еще правда на русской земле».


«Великая Россия», № 21 (15 апреля) 1919 года.


К. НЕСТЕРОВА

В страстные дни

Разливается скорбной волной
Колокольный нерадостный звон.
Замирая в дали голубой,
В сердце грусть навевает мне он.

Полумраком окутан весь храм,
И при блеске свечей огоньков,
В середине виднеется там
Плащаницы печальный покров.

Но не вечно же будет рыдать
Эта скорбная песнь похорон,
И не будет тоскливо звучать
Колокольный нерадостный звон.

Скоро новыми звуками он
Воскресенье Христа возвестит,
И печаль, словно праздничный сон,
Далеко, далеко улетит.

Все о счастье кругом говорит,
Всюду новая радость видна,
И природу так властно живит,
Вся весельем сияя весна!

Так воскреснет и наша страна,
Возродится для радости вновь,
Будет сильной и славной она,
Не польются в ней слезы и кровь.

Ведь не будет же вечно рыдать,
Безнадежная песнь похорон,
И тоскливо не будет звучать
В ней людей изстрадавшихся стон.

Нет, нет!.. Скоро ее оживит
Новой жизни счастливой весна.
Все так властно о ней говорит,
Всюду близкая радость видна.


«Великая Россия», № 24 (18 апреля) 1919 года.


М. МЕРКУЛОВ

Христос Воскрес!

Как много мы перестрадали
За эти бурные года!
Какие радужныя дали
Для нас померкли навсегда!
Среди утрат, среди крушений
Одно мы знамя сберегли –
Звездой небесных утешений
Оно сияет нам вдали.

То стяг родного православья,
Надежда гибнущих славян.
Освобожден их братский стан
От трехсотлетняго безправья.

Хорват и чех, словак, русин
Необозримого пространства
Сомкнули грани в круг один:
Могучий светлый мир славянства!

Год воскресенья, год чудес
Мы кровью братьев искупили,
Но на священной их могиле –
Христос Воистину Воскрес!


А. ЖДАНОВ

Христос Воскрес

Гигантския свечи колоколен
Гирляндами огней терзают ночь.
Но смертью мир и злобой болен
И радоваться воскресению ему не в мочь.
Пусть в мире темь, пусть в мире зло,
У Иисуса так светло,
Ранней зорькой ночь зажжем,
Дети кроткия Христа,
Целуйтесь радостно в уста.
Бедняк богат в любви, как Крез –
Христос Воскрес,
Христос Воскрес!


ЛАРИЧЕВА


* * *
Вечно задумчивой, вечно тоскующей,
Всеми непонятой, всеми оставленной,
Песней рыдающей, в звуках чарующих
Дам я забвенье от жизни отравленной.
Я унесу тебя в страны далекия:
К рощам приветливым, к полю безбрежному,
К озеру светлому, где так таинственно
Смотрятся в воду цветы белоснежные.
Я усыплю тебя сказкой весеннею,
Чтоб ожила ты душою измученной,
Где все бушует, стремясь и волнуяся,
Словно в пучине грозой взбаламученной.


«Великая Россия», № 25 (20 апреля) 1919 года. Пасхальный номер.



Автор стихотворения не указан

Житейския невзгоды

В Москве торгуют на
улицах собачиной – фунт
собачьяго мяса стоит 30
рублей. Мышей продают
по 80 рублей за штуку.

Я видел Тверскую,
Я видел Арбат,
Толпу городскую
И рыночный ряд.
В мясных продавали
Крысиный помет
Мышей продавали
(Кто вкус их помет?),
Лягушек с гуммозом,
Мушиный экстракт,
Бруснику с навозом
И ножки собак.
Воскликнул я громко:
«Какой гастроном
Придумал так тонко
Кормить барахлом?
А где же телята,
Баран и свинья?
Ведь это ребята,
Лишь пища моя».
Ответствовал ясно
Мне лавочник тут:
«Совсем не напрасно
Всю пакость здесь жрут.
В рядах грязно-красных
Бык служит у нас,
В походах опасных
Он занят сейчас.
Бараны – те скопом
В совдепах сидят,
Облитые потом,
Делами вершат.
Свинья – та в «наркомах»
Снискала почет
И в царских хоромах
Давненько живет.
Осел же политикой
С некиих пор
Заведует с «критикой»,
Хоть глуп как топор.
Вопче до полтины
Жизнь наша дошла-сь.
Зато вот скотина
В цене поднялась».


НОВИЧОК

Песня Народной Армии

Мы к бою с врагами готовы,
Нам Бог да поможет в борьбе,
С врагами нам битвы не новы,
Мы верим правдивой судьбе.

Нам красные рай обещали –
Свободу и землю, и хлеб;
Неволю с расстрелами дали
Коммуну и красный Совдеп!

Россию они разорили,
Богатства сбирая себе,
Свободу нагайками били
И честь потеряли в борьбе.

Ни Бог и ни чорт им не страшны,
Хотели весь мир повернуть,
Последствия дел их ужасны!
Дай Бог нам свободу вернуть!..


«Великая Россия», № 31 (30 апреля) 1919.



Н. МЕРКУРЬЕВ

Орлам Каппеля

За высокой стеною Урала,
За простором тайги вековой
Русь ваш клекот, орлы, услыхала,
И зовет вас на помощь, на бой!
Чу летят! Мирно машут крылами
На призывы летят из тайги…
Вы трепещете ль встречи с орлами,
Истомленной отчизны враги?!
Этих клювов могучи удары,
Эти когти смертельно разят!
Скоро, скоро желанной Самары
Золотые кресты заблестят!


«Великая Россия», № 53, (28 (15) мая) 1919 года.


1 Из-за типографского брака можно прочитать только конец стихотворения (прим составителя).
Старше - да, мудрее - вряд ли ...

Автобиографическая поэма Георгия Исакова (1899-1977) «Мои дорогие женщины».

Свице Я. Автобиографическая поэма Георгия Исакова «Мои дорогие женщины». В серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX вв. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 35 (29 августа); № 36 (5 сентября).

Автобиографическая поэма «Мои дорогие женщины»
Георгия Исакова

Янина СВИЦЕ

При публикации поэтических подборок в «Истоках», в серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX вв.» были представлены стихотворения, напечатанные различных уфимских периодических изданиях, сборниках или вышедших в виде отдельных книг. В этом же номере читатели еженедельника могут познакомиться с поэмой уфимца Георгия Дмитриевича Исакова (1899-1977), до этого никогда не публиковавшейся и хранившейся в семейном архиве.
Об этой поэме я узнала середине 2000-х когда собирала материал для будущей книги по истории Бирского женского Свято-Троицкого монастыря. Как и все другие обители Уфимской губернии, в середине 1920-х годов монастырь был закрыт, а в его стенах была размещена тюрьма НКВД. Монахини, поселившиеся в Бирске, кто где смог (в землянках, у родственников, снимая какие-то углы), сохранили иноческую общину, и ее до самой своей смерти в 1936 году возглавляла последняя настоятельница монастыря - игуменья Феофания (Морозова). До 1937 года у общины был молельный дом, службы в нем совершали священники общины. Одним из них был Алексей Григорьевич Блинов (1865-1937) – человек удивительного мужества, достоинства и необычной судьбы. Кто-то мне подсказал, что в Уфе живет его потомок, и так я познакомилась с его правнуком - Игорем Геннадьевичем Блиновым. Многие годы он занимается поиском сведений о своих родственниках, и стал своеобразным центром объединения рода Блиновых. Игорь Геннадьевич познакомил меня не только со старинными документами и фотографиями, но и литературным наследием семьи – воспоминаниями Константина Алексеевича Блинова (1895-1995) и поэмой Георгия Дмитриевича Исакова.
Так как Блиновы являются одними из главных персонажей поэмы Георгия Исакова, расскажу о них подробнее. И кроме того это станет пояснением к событиям описанным в этом произведении.
Блиновы происходят из старинного, и когда-то очень большого села Байки, расположенного в живописной горно-лесной местности, в нынешнем Караидельском районе нашей республики. Основанное в середине XVIII века к началу XX в. Байки, превратились в крупное торгово-промышленное село, волостной центр. В 1917 году было принято решение о предании ему статуса уездного города, но осуществить это не успели. Оборот хлебной байкинской биржи составлял более 1 млн. пудов в год (для сравнения в Бирске он составлял 2 млн. пудов). В селе действовало несколько мельниц, мастерские по изготовлению металлической утвари, мебели, изделий из дерева, по переработке масла, овчин, кожи, шерсти, пеньки и др. В году действовали три ярмарки. Было построено много каменных зданий - жилые дома, лавки, торговые ряды, земская школа и двухэтажная больница. В доме попечительства действовала библиотека, и был зрительный зал на 150 мест, где местная интеллигенция устраивала вечера, ставила любительские спектакли. В Байках была большая каменная Михаило-Архангельская церковь, построенная в 1822 году.
В Байках было несколько крестьянских семей, считавшихся основателями села, к ним принадлежали и Блиновы. Фома Блин участвовал в пугачевском восстании, за что его с башкирами отправляли в Уфу. Его сын Петр (1770-1857) сражался в Отечественной войне 1812 года и возвратился с нее инвалидом на костылях. Пока не подросли его сыновья Максим и Яков семья была очень бедной. Максим Петрович Блинов (1805-1890) женился на девушке из старообрядческой семьи Татьяне Григорьевне Козловой. Женщина энергичная, волевая и обладавшая довольно крутым нравом, она создала сильную работоспособную семью, которая из безлошадных постепенно крепко стала на ноги, а все ее четыре их сына - Савватий, Григорий, Николай и Петр «вышли в люди». В центре села до сих пор сохранились большие на каменных основаниях дома, когда то принадлежавшие Блиновым. Во второй половине XIX – начале XX вв. Россия переживала промышленный подъем, и многие упорно трудившиеся крестьяне получили возможность торговать, создавать ремесленные предприятия и крупные сельские хозяйства, в которых применялась новейшая техника. У одного из сыновей Максима и Татьяны Блиновых - Григория Максимович был дом в Байках и обширное хозяйство, включавшее около 100 десятин земли. Алексей Григорьевич Блинов, родившийся в 1865 году, закончил Бирское городское училище, и был достаточно образованным для своего времени человеком - много читал, особенно богословские книги, а тексты Священного Писания знал почти наизусть. В молодости ему даже удалось совершить паломничество в Иерусалим ко Гробу Господню. Верующий, высокодуховный человек, он был так же зажиточным, прогрессивным сельским хозяином, основателем одного из первых крестьянских кооперативов. Алексей Григорьевич Блинов был известным пчеловодом-новатором, разработавшим новые методы содержания пчел, которые применяются до сих пор как «методы Блинова». Даже в советском «Календаре пчеловода», изданном в 1951 в разделе “Выдающиеся пчеловоды России” есть статья, посвященная А.Г. Блинову, помещен его портрет и это не смотря на то, что в 1937 году он был расстрелян как «враг народа».
В предреволюционные годы А.Г. Блинов вел активную общественную и церковно-общественную жизнь. Участвовал в диспутах со старообрядцами, после февральской революции в августе 1917 был делегатом на епархиальном съезде духовенства и мирян, избиравших депутатов на поместный собор. В 1923 г. в жизни Алексея Блинова произошло важнейшее событие – он принял сан священника. Это было итогом его многолетних духовных поисков и поступком глубоко верующего, мужественного человека, ставшего священником в период гонений на Церковь, которые начались с самого прихода к власти большевиков.
Служил священником в родном селе Байки, затем в Бирске, в 1929 был арестован и приговорен к ссылке в Бугульму, там еще раз арестован, после освобождения из заключения, вернулся опять в Бирск. 1937 год стал апогеем небывалых гонений против православной церкви. Практически все священники еще находившиеся в это время на свободе были арестованы; арестовывались монашествующие, члены церковных советов, прихожане, многие из них были расстреляны. Хотя о. Алексею Блинову в это время было уже 72 года, 23 июля 1937 года был арестован, и после непродолжительного следствия в Уфе 24 ноября 1937 года расстрелян.
У Алексея Григорьевича Блинова было шесть детей, которые все родились в селе Байки. В 1909 году его старшая дочь Елизавета совершила поступок удививший многих. Привлекательная далеко не бедная девушка, она вышла замуж за вдовца с пятью детьми - за Дмитрия Тихоновича Исакова (1872-1937). Происходивший из крестьян к этому времени он стал уже довольно состоятельным подрядчиком, занимавшимся сплавом леса по реке Уфе. После бракосочетания Исаковы поселились в Уфе. Семейную жизнь ее нельзя было назвать легкой. При многих достоинствах: «…не курит и не пьет в быту и в службе безупречно со всех сторон себя ведет, как и она религиозен, в работе – опытен, умен..», Д.Т. Исаков обладал тяжелым властным характером, от которого страдали и дети и жена. К своим приемным детям Елизавета Алексеевна относилась с большой любовью, о чем с благодарностью и признательностью затем напишет в своей поэме ее пасынок - Георгий Дмитриевич Исаков. Он часто и подолгу жил в Байках в доме приемного деда – Алексей Григорьевича Блинова, об этом так же будет сказано в поэме.
Если уфимских Блиновых я знаю достаточно давно, то с правнуком Георгия Исакова – Евгением Софроновым, по интернет переписке познакомилась совсем недавно. Он прислал мне фотографии, написанную им биографию прадеда, а так же сообщил о том, что сохранились две толстые тетради дневников Г.Д. Исакова (по ним и была составлена биография), которые он планирует издать отдельной книгой. По сведениям Евгения Софронова - Георгий Дмитриевич Исаков родился 11 апреля (29 марта по ст. стилю) 1899 года в деревне Старая Тушка Вятский губернии. Его отец Дмитрий Тихонович родом из крестьян, в молодости был бурлаком, но впоследствии смог стать доверенным у одного из лесопромышленников. Дмитрий Тихонович Исаков не пил, не курил, был религиозен. К церкви приобщились и дети (в семье было шестеро детей) - Георгий с детства пел в церковном хоре. Так отцу почти постоянно приходилось жить в Уфе, мать одна растила детей и занималась хозяйством. Она умерла, когда Георгию было 9 лет, после чего семья перебралась в Уфу. Весной 1909 года Г.Т. Исаков женился на 24-летней Елизавете Алексеевне Блиновой из села Байки. Там, у ее родителей, в большой и новой для него семье, Георгий впоследствии часто проводил каникулы, вместе со всеми участвуя в различных полевых работах.
Весной 1911 года мальчик окончил начальную школу и уехал в Красноуфимск – к отцу и мачехе (которая стала для него второй мамой) и поступил в Красноуфимское промышленное училище. Здесь он продолжил петь в церковном хоре. В 1914 году семья вернулась в Уфу, где призвали на войну старших братьев. Георгий с 1914 по 1918 год учился в Уфимском реальном училище, параллельно, закончив курсы по обслуживанию сельхозмашин и проработав в разных местах губернии, в том числе в усадьбе Аксаковых. Летом 1918 года устроился в Уфимскую контрольную палату, вместе с которой, в связи с приближением к Уфе большевиков, был эвакуирован в Омск. По роду своей деятельности, участвовал в проверке золотого запаса России, вывезенного чехами из Казани.
В марте 1919 года, по приказу Колчака «О мобилизации интеллигенции» был призван в белую армию - направлен в Екатеринбург в учебно-инструкторскую школу, после которой, в звании портупей-юнкера стал командиром взвода в 51 стрелковом полку. В сентябре того же года, во время наступления возле станции Лебяжье, был ранен в ногу, попал в госпиталь, после чего получил отпуск и отправился в Иркутск, зная, что там так же в эвакуации находится дед – Алексей Григорьевич Блинов. В Иркутске работал на железнодорожной станции, после прихода Красной армии участвовал в переписи населения. Вскоре, как бывший участник белого движения, был помещен в концентрационный лагерь и в апреле 1920 года через Красноярск и Омск направлен в товарном вагоне, среди прочих заключенных, в Челябинск. В лагере стал участником самодеятельности – пел в хоре, который выступал, в том числе, и в городском театре.
В феврале 1921 года был перевезен в Екатеринбург, а еще спустя два месяца освобожден и в 1922 году вернулся в Уфу - в семью отца. В Уфе был прихожанином Ильинской церкви, где и познакомился со своей будущей супругой – Варей Горской. Через некоторое время молодые люди зарегистрировали брак, но не жили совместно пока не обвенчались в июне 1922 года, в 1927 году у них родилась дочь Софья. С 1922 по 1937 работал экономистом в плановых отделах разных учреждений, таких как: Рауполсплав, Башсельскосоюз, Башсельхозснаб, Уфимский хлебозавод, Трест хлебопечения. Параллельно участвовал в мужском вокальном квартете – сначала любительском, позднее в составе филармонии. Также пел в хоре, в том числе исполняя партию Евгения Онегина. Квартет часто выступал на радио. В июле 1937 года арестован по обвинению в «умышленном занижении планов по выпечке хлеба с целью создания очередей в городе». После длительных ночных допросов подписал признательные показания. Спустя четыре месяца был освобожден под подписку о невыезде, а еще через месяц арестован повторно с тем же обвинением. В общей камере, в которой находилось более двухсот человек, произошла удивительная встреча с отцом, арестованным за антисоветскую пропаганду. В марте 1938 года был освобожден, а в мае суд снял все предъявленные ранее обвинения; после этого сразу же устроился в артель «Пищевик» и спустя четыре года, стал в ней начальником производства. В начале войны, по причине сильной близорукости, не был мобилизован, но, как и многие другие, вступил в тыловое ополчение. В апреле 1943 года по результатам ревизии и вскрытых незначительных нарушений, как бывший белогвардеец, был обвинен «в массовых хищениях», снят с работы и должен был быть отдан под суд, но это не произошло, в связи с получением повестки в военкомат для мобилизации. По результатам комиссии повторно был признан негодным по зрению, после чего устроился на новое место работы – в Башкирский Спирттрест. В это время в составе дополнительного хора выступал в опере «Иван Сусанин», поставленной совместно Башкирским и эвакуированным в Уфу Киевским государственным театром. В 1955 году с братом Федором и внуком Володей на пароходе отправился на родину, где побывали и в Старой Тушке и в Красном Ключе - месте рождения матери. В 1961 году на 77 году жизни умерла мачеха Елизавета Алексеевна, а годом позже супруга – Варвара. В том же году, после 14 лет работы в Спирттресте, вышел на пенсию, незадолго до этого получив характеристику со словами: «Советской власти предан!». Георгий Дмитриевич Исаков умер в 1977 году, похоронен на Южном кладбище.
Трагически сложилась судьба Дмитрия Тихоновича Исакова. Будучи человеком очень религиозным, он остался с Церковью и в те годы, когда это требовало большого мужества. В конце 1830-х гг. он являлся секретарем епархиального управления, а в 1937 году был арестован и расстрелян. Два его сына, рожденных от брака с Елизаветой Алексеевой Блиновой погибли во время Великой Отечественной войны.



Георгий ИСАКОВ

Мои дорогие женщины
Автобиографическая повесть


Я прожил семь десятков лет
И мне всегда везло на женщин,
Не на случайно встреченных, нет,
С такими был я недоверчив.
А на таких, с какими жил,
Как самый близкий человек
По многу зим, по многу лет.
И с сожалением расставался.
Их уважал, ценил, любил.
От них в душе моей остался
Неизгладимый вечный след.

И первая из них – родная мама.
Ее давно, давно уж нет…
Я прожил с нею очень мало:
Лишь самых первых девять лет.
Ее лицо давно забыто,
Но память многое хранит
Того, что с нею пережито
И как свеча в душе горит.
В те годы мы в деревне жили
В далекой вятской стороне,
Среди других как будто были
Мы всех, наверное, бедней.
Я помню ветхую избушку,
Подслеповатых три окна.
В избе ни деда, ни старушки,
И мама – женщина одна.
Чтоб прокормить семью большую,
Отец наш мало дома жил
Избрав профессию сплавную,
Он у купца в Уфе служил.
Домой наведывался редко,
По большей части лишь зимой,
И маме доставалось крепко
С хозяйством справиться одной.
В деревне мало ли работы
У матерей и дочерей.
У нашей – сверх того забота:
Шесть человек поднять детей.
В те годы как себя я помню,
Ребятам было, верно, так:
Ивану – старшему – пятнадцать,
Второму, Федору – двенадцать,
Никите – девять, мне лет шесть,
Анюта бегала не шибко,
А Машенька пищала в зыбке.
Но кроме малых ребятишек
Еще не мало есть забот:
В хлеву корова, шесть овчишек,
За хлевом длинный огород.
И душевой надел земли –
Пять тощих узеньких полосок,
Что за деревнею легли
Вдоль лога, где-то на откосах.
Сюда однажды я принес
Сестру - зареванную Машу,
Когда здесь мама жала рожь,
На небольшой полоске нашей,
Она присела на меже
И грудь свою дала девчонке,
А я, схвативши мамин серп,
Стал жать, и чиркнул по ручонке
Частица пальца отвалилась,
Едва на кожице держась…
Я поднял рев, что было силы,
А кровь из пальчика лилась.
А мама на ноги вскочила,
Что-то с себя оторвала,
Лист подорожника нашла,
С ним палец крепко закрутила,
И рана скоро зажила.
Но след от этой детской раны
На пальце виден и сейчас.
Он мне мою родную маму
Напоминает каждый раз.
Теперь лишь можно удивляться
Как удавалось ей одной
С такою массой дел справляться,
С такой огромною семьей.
Она всегда была в работе:
С утра всегда квашню творила,
Топила печь, пекла, варила,
На всю семью сама все шила,
Чинила, штопала и мыла,
А летом, как и весь народ
Она полоску нашу жала,
И золоты снопы вязала.
Вела огромный огород.
Сажала лён и коноплю,
Их дергала, сушила, мыла.
Я помню мялку возле бани
Кострику для завалин брали
Где мы сидели и играли.
Зимой в избе на прялке пряла,
Холсты суровые ткала,
Их растирала и белила…
Не знаю лишь когда спала,
А помогать ей кое в чем
Мог только первенец – Ванюша:
А Федор рос озорником
И нашу маму плохо слушал.
Но вот отец увез Ивана,
А через год был Федор взят.
И тут осталась наша мама
С четвёркой маленьких ребят.
Еще бы год и вместе с мамой
Мы оказались бы в Уфе.
Но все прервать тяжелой драмой
Угодно было злой судьбе.
Сперва Анюта заболела –
Пора осенняя была.
Анюта плакала, хрипела,
И замолчала. Умерла.
И мама уж тогда болела,
Но все крепилась, как могла,
А тут вдруг как-то ослабела
И окончательно слегла.
Деревня наша хоть большая,
Но там не только о врачах,
О фельдшере-то знали мало:
Он был от нас в семи верстах.
Там, в волостном селе Рожках,
И кладбище, и церковь были,
Туда везли умерших прах,
Там отпевали, хоронили.
Туда вот маму бы свозить,
Хоть фельдшеру бы показать…
Но лошадь надо попросить,
Кому-то и сопровождать.
А время – вешняя страда:
Навоз, посевы, огороды.
И мать, наверное, тогда
Рвалась туда же, на свободу.
Не удалось побыть в Рожках,
Ей не нашлось туда дороги,
И мать казала нам в слезах
Распухшие, как бревна, ноги.
Мы ногу пальцем нажимали
И ямка долго оставалась.
А мы тогда не понимали,
Как мама Ваню дожидалась.
Он, первенец, пока был дома,
Был утешением её:
Пригож собой, умен и скромен.
И вот два года нет его.
От нас с версту было до Вятки,
И пароходные свистки
Вполне отчётливо и внятно
К нам доносились от реки.
Услышит мама тот свисток,
и нас торопит: «Посмотрите,
Нейдет ли Ванюшка сынок!
Скорей его поторопите».
И так в тоске о малых детях
Ушла она от нас совсем,
Ушла, когда была в расцвете:
Ей было только тридцать семь.
Не помню я ее улыбки!!!
Но помню, как она ласкала,
Как на ножонках детских цыпки
Коровьим маслом растирала.
Все первых детских девять лет
Наполнены ее дыханьем.
Как яркий, тёплый, нежный свет
Она в моем воспоминанье.

Отец, прибыв на срочный вызов,
В живых уж маму не застал,
Он продал всё, что можно было,
И нас с собой в Уфу забрал.
В ту пору жил в Уфе Лысанов,
Лесопромышленник-купец.
Вот у него, верша делами,
Доверенным был наш отец.
Семья Лысанова большая –
Двенадцать человек детей,
И он нужды видать не зная,
Дом занимал большущий с ней.
Теперь на Крупской, номер первый,
Стоит ещё тот самый дом.
Штук двадцать комнат в нем, наверно.
Да был ещё пристрой при нем.
Вот в этом маленьком пристрое,
Где кухня барская была,
Нас, малышей, отец устроил,
А сам отправился на сплав.
Вот так в Уфе мы очутились,
Вся наша детская семья:
За кухней в комнате ютились
Никита, Машенька и я.
В той комнате до нас жила
Христина Егоровна – кухарка,
Еще не старая вдова,
И нас ей, верно, стало жалко.
Вот этой ласковой вдове
Отец оставил нас на время;
Она по доброте своей
Взяла на плечи это бремя.
Здесь прожили мы месяц – два.
Иван и Федор к нам ходили,
Они давно уже служили.
А наша добрая вдова
За нами бережно следила.
Потом хозяин нам отвел
Отдельный домик на заводе.
Отец туда нас перевёл
И добрую Христину вроде.
Лесозавод стоял на Белой,
От центра города верст пять
И центр она не пожалела,
А пожалела нас, ребят.
Здесь с нами год она жила,
К нам, как родная относилась
И даже плакала она,
Узнав, что мачеха у нас
Как будто где-то появилась.
Тогда Ванюша к нам явился
И объявил: «Отец женился!».
И долго я в молитвах детских
Христины имя поминал,
Перечисляя самых близких,
Вслед за отцом и новой мамой,
Ее с любовью называл.

Но вот и мама появилась.
Тут должен честно я сказать
Она не мачехой явилась,
Она всегда была нам мать.
Я прожил с ней двенадцать лет,
А Маша больше, ровно втрое,
И никаких претензий нет
К ней, матери, у нас обоих.
Она пришла к нам из другого,
Совсем нам чуждого бытья.
И вот об этом хоть немного
Теперь поведать должен я.
В тот год, когда отец женился,
Он место службы изменил,
И должен был переселиться
Туда, где он теперь служил -
В Красноуфимск.
Отец и мать тогда решили:
Никиту сдать в ученики
В Уфе, купцу-обувщику,
Меня же отвезли в Байки.
И вот уж я в дороге,
Еду к Блинову - матери отцу
А моему теперь уж деду.
Хотя тогда на самом деле
Он был еще совсем не дед –
Имел лишь сорок с чем-то лет.
И вот в Байках я очутился.
Два года там прожил, учился.
В семье у деда жил как свой,
И много лет уже спустя
Туда я ехал, как домой,
Там не считал себя в гостях.
Но я уж забежал немного
И должен сам себя прервать –
Сейчас мне о семье Блиновых,
О маме надо рассказать.

Ее отец – простой крестьянин,
Он был начитан и умен
И необычными делами
Был широко известен он.
Его отец и дядя были
Не то, что полные купцы,
Но далеко не бедно жили
И были умные дельцы.
Зимой они купцам скупали
Зерно, пеньку, мочало, мед,
А летом на баржах сплавляли
В Уфу, пока не встанет лед.
Конечно, свой посев держали,
Имели скот и рысаков.
Луга и лес арендовали,
Порой держали батраков.
Они все были староверы,
Религиозны с давних пор,
И часто по вопросам веры
Вели ожесточенный спор.
Алеша умным парнем рос,
Был любознательным без меры
И занимал его вопрос:
Где ж истина в вопросах веры.
Где правильный ответ найти,
Такой, чтоб Богу был угоден?
И он решил за ним пойти
В Иерусалим, на гроб Господен.
Тогда он только что женился,
Имел от роду двадцать лет.
И он в далекий путь пустился,
В такой не всякий бы решился,
Хотя б он был и мудр и сед.
А старики не возражали,
Собрали денег на дорогу,
И всем селеньем провожали,
Усердно помолившись Богу.
До цели наш герой добрался,
И целый месяц прожил там,
И с патриархом сам встречался,
С ним вел беседу по душам.
А в день Христова воскресенья
В огромном храме он стоял.
В толпе молящихся с волненьем,
Как все, он чудо наблюдал.
Святой огонь с небес спустился,
Зажег свечу пред алтарем
И от свечи к свече потом
По храму он распространился,
И загорелся на свечах
У богомольцев на руках.
Они им к телу прикасались,
Но тем огнем не обжигались.
И в подтвержденье Алексей
Привез огарки тех свечей.
Об этом чуде я слыхал,
Когда в Байках еще живал.
Вот возвратился он в Россию,
Поехал в Петербург, в Синод.
Потратил там немало силы,
Чтоб толком завершить поход.
В старинных книгах там копался,
Ища ответ на свой вопрос,
С митрополитами встречался,
Благословенье их увез.
И, наконец, в Уфу прибыв,
Предстал пред здешним архиереем,
Его немало удивив,
Своим не юношеским рвеньем.
Возвратясь домой со славой,
Весь свой род довольно скоро
Повернул он в православье
Без особых драм и споров.
В годы те в Уфе, в соборе
Нередко диспуты бывали.
Там, с духовенством жарко споря,
Старообрядцы воевали.
И бывало так случалось,
Что отцам миссионерам
Победить не удавалось
Ветеранов старой веры.
Архиерей теперь нередко
Блинова в помощь вызывал,
И он находчиво и метко
Старообрядцев разбивал.
Так юный Алексей Григорьич
Известность громкую снискал.
Он в людях, с кем бы не встречался,
Лишь уваженье вызывал.
И не только как паломник,
Энтузиаст-мессионер:
В делах совсем другого рода
Он так же подавал пример.
Стал получать литературу
И с интересом изучать,
О том, как общую культуру
В деревне надо поднимать.
И чтоб скорей поднять хозяйство,
Дорогу новому открыв,
Образовал он для крестьянства
Кредитный кооператив.
Задача кооператива –
Крестьянам ссуду выдавать,
Рабочий скот, сельхозмашины
Для них ввозить и продавать
И тем хозяйство поднимать.
Блинов, бессменный председатель,
Поставил дело в нем неплохо,
И скоро в этом дальнем крае
Исчезли дедовские сохи.
Взамен их появились всюду
Плуги и бороны зиг-заг,
И сеяли уже не худо.

Сам изучал он пчеловодство
И много нового в нем ввел:
Сломавши дедов руководство
Пчел из колодин и дуплянок
Он первый в ульи перевел.
И вот на пасеку Блинова
Поехали со всех сторон
Знакомиться с наукой новой
И пчеловод, и агроном.
Своим новаторский подходом
Он далеко известен стал,
В управе земской пчеловодам
На курсах лекции читал.
Советская литература
О пчеловодстве тех времен
Блинова имя сохранила:
Как о новаторе культурном
Упоминается о нем.

Когда я к ним в Байки приехал,
Блинов был там уж знаменит.
С людьми общителен, приветлив,
И дом его для всех открыт.
Кооператор-предводитель,
И знаменитый пчеловод,
Больницы, школы попечитель,
Еще какой-то представитель –
Он за собою вел народ.
Был ли богат он, я не знаю,
Но выглядел не бедняком:
Имел два дома на усадьбе,
Один поменьше шел в наем.
В другом, на каменном подвале,
Жил сам. Стоял дом на углу.
Таких домов еще едва ли
С десяток было по селу.
Пред домом улица и площадь,
Здесь самый центр всего села.
Квартира – городской не проще,
Высоко наверху была.
Большая кухня и пять комнат
Обильны светом и теплом,
Но жили здесь довольно скромно:
Все в кухне за одним столом
Семьею дружною сидели,
С прислугой вместе пили-ели.
Две спальни – женская, мужская,
Ребята на полу в ней спали.
Столовая, гостиный зал,
Они обычно пустовали,
Столы и стулья в них стояли.
Богатой обстановки нет –
Ни мягких стульев, ни зеркал,
А в пятой - дедов кабинет,
Он в нем работал, в нем и спал.
Вверху, со стороны двора,
Вдоль дома крытая терраса.
Два входа в дом через нее,
И чтобы на нее подняться,
Две лестницы в концах ее
Устроены ступенек в двадцать.
Прямая, строгая одна,
В переднюю часть дома
Парадно с улицы вела,
А со двора для обихода
В два марша лестница была.
Здесь и внизу и наверху,
Владенья бабушки-хозяйки.
Хоть «бабушки», но не старушки.
Чуланы, погреб, сундуки,
Запасы всякие еды,
Горшки, корчаги и кадушки.
Да сбоку – городской предмет:
Вполне опрятный туалет.
Низ дома – каменный подвал,
В нем три отдельных помещенья.
На площадь дверью – кладовая,
Хранилось в ней свое именье:
Мед, пчеловодный инвентарь,
Да скраб различный деревенский,
И то, что так ценилось встарь –
Сундук с приданым женским.
На улицу – дверь магазина.
Мануфактурой торговал
Из Аскина села в нем Шахов,
Открыв в Байках свой филиал.
Он здесь приказчика держал.
И съемный дом у деда
С семьей приказчик занимал.
В надворной части помещенье
Являлось как бы мастерской,
Хотя по правде-то с сомненьем
Ей титул можно дать такой.
В нее был вход и со двора,
И сверху лестницей из спальни,
В которой наша детвора
Да бабушка Матрена спали.
Там только летом занимались
Изготовлением вощины
В неделю раз своя семья
По преимуществу «мужчины»,
Среди которых был и я.
Искусственная же вощина
Здесь в обиход с тех пор вошла,
Как деда инициатива
Пчел в ульи всех перевела.
Здесь пчеловоды воск сдавали –
Сырьем он на вощину шел –
Взамен вощину покупали,
Как очень нужную для пчел.
А во дворе к стене подвала
И дальше тесно размещалось
Все, что в хозяйстве полагалось:
Амбары, два под общей крышей,
Меж ними – разный инвентарь,
Потом опять под общей крышей
Конюшни, хлевы, сеновал.
И там же справа был тот дом
Который шел тогда в наем.
Верстах в пятнадцати иль далее
Имел дед с младшим братом лес.
Там пасеку они держали,
Известную на весь уезд.
Не отставая от людей,
Имел посевы и покосы,
Пять-шесть рабочих лошадей,
Да для разъезда пару прочих.
Храня традиции отца,
Он старых дел не оставлял:
По договору для купца
Пеньку и хлеб заготовлял.
При этом жили очень скромно,
Весь обиход был в доме прост,
Семья была религиозна –
Всегда держала строго пост.
Не помню я, чтоб здесь бывали
Большие сборища гостей,
Чтоб веселились, пировали -
Не помню шумных, пьяных дней.
Когда родные приходили,
Как гости или невзначай,
Спиртного, кажется, не пили,
А пили только с медом чай.
И только в праздники бывало,
Что мед в бочонке здесь бродил,
Его радушно подавали
Тому, кто гостем в дом входил.
Простое было угощенье:
Ватрушки, шаньги, пироги,
Да деревенское соленье –
Капуста огурцы, грибы.
Грибов здесь было очень много,
Солили их на целый год,
В Уфу нам зимнею дорогой
Их привозили чуть не воз.
Сам дед, не пил и не курил,
Он был общителен и весел,
Поговорить с людьми любил,
Как собеседник – интересен.
В семье у деда девять душ –
Он чадолюбия не чужд:
Всего детей имел двенадцать,
В живых только шесть–
Три дочери, три сына есть.
Дочь старшая теперь не здесь.
Она, ведь, мачеха моя,
Взамен ее теперь здесь я.
Так вот, нас шестеро детей
Сам дед с женой, да мать его.
Вот девять душ и есть всего.

Дочь старшая – Елизавета,
Что стала матерью моей,
Была на много старше этих,
Потом родившихся детей.
Понятно, старшая сестра
Для них хорошей нянькой стала,
И вместе с матерью она
Сестер и братьев поднимала.
Да мать неграмотна была,
И вся в хозяйство погрузилась,
А Лиза года три училась,
К письму и чтенью пристрастилась,
Была довольно развита
И в этом смысле для детей
Вполне в наставницы годилась.
Она была религиозна,
Трудолюбива и скромна,
И с возрастом вполне серьезно
Себя ребятам отдала.
Отца же Лиза обожала,
И ум и правду видя в нем,
Ему в работе помогала –
Была его секретарем.
И Лизой в доме дорожили
Отец и мать, и малыши.
Родители ее любили,
А те не чаяли души.
Конечно, Лизиной руки
Не раз поклонники искали,
Но Лизу, верно, женихи
Не очень интересовали.
Отец и мать ей цену знали,
За дочь свою спокойны были,
С ней расставаться не желая,
С замужеством не торопили.
И так она в отцовском доме
До двадцати трех лет жила,
О лучшей не мечтала доле,
Спокойна, счастлива была.
И только жертвенное чувство
Служить сиротам до конца
Заставило ее решиться
Пойти за нашего отца.
В заботе о душе своей,
Желая быть угодной Богу,
Она, тая в душе тревогу,
Пошла на пятерых детей.
«Пошла на пятерых детей!» -
Вот так тогда в Байках считалось,
Хотя по правде-то при ней
Одна лишь Маша оставалась,
Ведь трое старших сыновей
Уже давно отдельно жили
У тех торговцев, где они
Тогда учились и служили.
А я, как видишь, мой читатель,
Уже Байкинский обитатель.
Но в самом деле было ей,
Конечно страшно расставаться
С семьей любимою своей
И в неизвестность отправляться.
Ведь только взять сомненья эти:
Как жить, быть может целый век,
В чужой семье, чужие дети,
И муж – что он за человек?
Он был почти что неизвестен:
Его представил им в тот год
Дмитриев – крестьянин местный,
Давно знакомый пчеловод.
А у него отец наш жил
Ведя зимой там заготовку.
Дмитриев его любил
За трезвость, честность, за сноровку.
Вот от него было известно:
Жених не курит и не пьет
В быту и в службе безупречно
Со всех сторон себя ведет.
Как и она религиозен,
В работе – опытен, умен,
И вообще благонадежен.
Вдобавок внешне недурен,
Высок и строен, аккуратен,
Всегда подтянут, свеж и чист
Как говорят – аккуратист.
Что он постарше – что ж бывает,
Ведь это вовсе не беда:
Лишь уваженье вызывает
Его густая борода.
Все это в жизни подтвердилось,
И жить бы им да поживать,
Но и другое в нем открылось,
Что стало с первых дней мешать.
Он в жизни шел большим трудом
И кажется достиг венца:
Начавши путь свой бурлаком,
Он стал доверенным купца.
Почти неграмотен,
Учился всего один лишь только год,
Но очень быстро научился
Вести дела: приход – расход.
Он научился вести дела, приход-расход,
Сам подбирал себе народ,
Им управлял, заготовлял
Сто тысяч бревен каждый год,
Сплавлял на Волгу, продавал –
Была в нем деловая хватка,
И выручку купцу сдавал
Всю до копейки, без остатка.
И шла среди купцов молва
О нем, как о явленье редком,
Что золотая голова:
Не пьет и дело знает крепко,
Религиозен, моралист
И безупречно в деле чист:
Сам взяток сроду не берет
И никому их не дает,
Ворочая таким добром,
Себе не нажил даже дом.

Все это было очень лестно.
Отец об разговорах знал
И сам себя в душе, известно,
Он очень сильно уважал.
И в отношении к семье
В нем вырастали непомерно
Абсолютизм и деспотизм,
Хоть слов таких не знал он, верно.
Он нас по-своему любил,
Семье все силы отдавая,
Но жить с ним вместе мы могли,
Его лишь волю признавая.
Он возражений не терпел
Чтоб было все как он хотел,
В религиозном увлеченьи
Отец почти фанатик стал,
Кроме церковного ученья
Других идей не признавал.
Большими ставших их ребят
Тянуло в люди, к молодежи,
Но кроме школы – никуда,
В субботу - в церковь, завтра тоже.
На тех, же кто посмел нарушить
Им заведенный домострой
Он мог неистово обрушить
Потоки брани, даже бой.
«Аккуратист» - вот это слово
Я слышал только от него,
Он весь порядок обихода
Любовно вкладывал в него.
Он был предельно аккуратен
В одежде, в обуви, в вещах,
И не терпел ни дыр, ни пятен,
Ни упущений в мелочах.
Он не терпел, когда роняли
Из рук какой-нибудь предмет,
И что-то били, что-то рвали –
Уж тут не мил и белый свет!
Любой пустяк, ребячья шалость,
Могли в нем вызвать шум и гром,
И вся семья тогда сжималась,
Унылым становился дом.
Вот эта страшная черта
В его характере, губила
Сердечность милого отца
И душу добрую сушила.
Три старших брата возвращались
Еще в отцовскую семью.
Но быстро с нею расставались,
Чтобы налаживать свою.
И я чуть на ноги поднялся,
В тревожную уехал даль,
Лишь на полгода возвращался
И позже жить отдельно стал.
Но каково же было маме
С ним рядом много лет прожить
Когда ее самосознанье
Он начал с первых дней давить?
Особенно, тогда вначале:
Ведь там у них в родной семье
Ни на кого так не кричали,
Отца и мужа уважали,
И жили в мирной тишине.
А тут – попреки, оскорбленья
Их невозможно перечесть.
Лишь вера в Бога и терпенье
Ей помогли все перенесть.
Прожив с ним долгие года,
Мать много горя испытала,
Но ни на ком из нас она
Своих невзгод не вымещала,
Она на брань не отвечала,
И не ругалась никогда.
А лишь подавленно молчала,
Или поплачет иногда.
Она родила шесть детей,
С двумя я нянчился немало,
А остальных поднять скорей
Мария наша помогала
И много мачехе своей
Маруся в жизни помогала.
Она позднее, став взрослей,
Для матери опорой стала.
Надо сказать, что постарев,
Отец немного стал смягчаться,
И крики бранные в семье
Пореже стали раздаваться.
Быть может в доме бы совсем
Не стало ругани напрасной,
Но жизнь готовила меж тем
Удар нежданный и ужасный.
За что судьбою уготован
Такой удар был старику?
Он был внезапно арестован
И ночью увезен в тюрьму.
То был жестокий год репрессий,
Людей хватали без суда
И люди гибли там без вести,
Так и отец погиб тогда.
Неведома его могила,
Не знаем, как он умирал,
Но несомненно, все что было,
Он перед смертью осознал.
Последним я десяток дней
Был с ним пред вечною разлукой.
Тогда о детях, о жене
Он вспоминал с тоской и мукой.
Он жил тогда еще надеждой,
Что все окончится добром,
И он, смягчившийся и нежный,
К родной семье вернется в дом.
Но злой судьбою решено
Всему иначе завершиться,
К родной семье не суждено
Ему уж было возвратиться.
Надежды лопнули совсем,
И дух отчаяньем смутился,
Как будто бедный наш отец
Живым в могиле очутился.
Один, больной, не понимал
За что так страшно пострадал,
Душой немыслимо страдая,
Он где-то жизнь свою порвал.
Так страшен был его конец!
И я шепчу в сметеньи духа:
Земля тебе пусть будет пухом.
Семья была потрясена
Столь неожиданным арестом,
Но жизнь сама собою шла
И скоро стало все на место.
Жена сначала поджидала
Не возвратится ль он домой,
Потом со вздохом записала
Имя его за упокой
И до конца, пока жила,
Его в молитвах поминала.
Она безхитростно, спокойно
Семьею стала управлять.
Возможно, было б ей и трудно:
Когда б не было у нее –
В семье помощника и друга.
То наша Машенька была.
Уж ей тогда за тридцать было,
Она давно уже служила,
А дома все она вела.
И в эту тягостную пору,
Сильней, чем в прошлые года,
Она надежною опорой
Во всем для матери была.
Ребята все уж подросли –
Три дочери уже служили.
И только младшая да сыновья,
Еще на иждивении были.
Жить можно было бы неплохо,
Но шла уж новая беда
Неумолимо и жестоко
Пришла кровавая война.

Растила мать двух сыновей –
Свою любовь и утешенье.
Гордиться можно было ей
Умом ребят и поведеньем.
Один уже преподавал
И скоро должен был жениться.
Другой старшого догонял
Уж в техникум пошел учиться.
Но вот ушел на фронт один,
А через год другого взяли
И много матери седин
Добавилось тогда в печали.
А скоро страшные пакеты
Прислали с вестью роковой:
Нет сыновей уже на свете –
Погиб один, потом другой.
Лишь время в промысел небес,
Надеясь так найти награду,
Могла бедняжка перенесть
И эту страшную утрату.

А жизнь все двигалась вперед,
И заглушала боль и муки.
Своим порядком, в свой черед
У мамы появились внуки.
И им все силы отдавая,
Теперь для них она жила.
Больших невзгод уже не знала,
Среди них счастлива была.
Потом старушка заболела
И как душою не хотела
Уже подняться не могла.
И так среди детей и внуков,
Проживши семьдесят шесть лет,
Преодолев земные муки,
Ушла спокойно на тот свет.
Мы с ней всегда друзьями были,
А с возрастом еще дружней,
Она нас как родных любила,
Не меньше, чем своих детей.
Она уж глаз не открывала,
Когда я тихо подошел.
Одна сестра ей прошептала:
«Ты слышишь, мама, кто пришел?».
Она глаза еще открыла,
Хоть смерть была уж за порогом,
И так тепло проговорила:
«Георгий! Живи с Богом!».
И уж навек глаза закрыла.
И я живу ее заветом,
Живу, душой не унывая,
И ей шепчу всегда с приветом:
«Покойся, мама дорогая!».
Старше - да, мудрее - вряд ли ...

Поэзия в "Уфимских епархиальных ведомостях" начала XX века.

Свице Я. «Уфимское солнце как-то особенно светло и приятно светит…». Стихотворения, опубликованные в «Уфимских епархиальных ведомостях» в начале XX века. В серии «Антология русской поэзии Башкортостана. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 32 (8 августа).

Местные церковно-периодические издания в епархиях Российской Империи начали выходить с 1860-х годов. «Уфимские епархиальные ведомости» стали издаваться с 1879 года, по инициативе известного духовного писателя и философа, епископа Никанора (Бровковича). До 1917 г. они выходили два раза в месяц в виде небольшого журнала. Так как нумерация страниц была сплошной, в конце года подшивку обычно переплетали в книжку, Как и в случае с другими уфимскими дореволюционными периодическими изданиями - полного собрания номеров нет ни в одном архиве или библиотеке (части номеров в Уфе нет вообще). Но несколько лет назад Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург) и Российская государственная библиотеки (Москва) разместили на своем сайте дореволюционные «Епархиальные ведомости» всех российских губерний, в том числе и Уфимской.
Вопреки советской мифологии, духовенство было самым образованным сословием российского общества. Грамота, книжная мудрость была главной составляющей их повседневной жизни еще со времен средневековой Руси. Если в 1767 году при составлении наказа в Уложенную комиссию более половины уфимских дворян, по незнанию грамоты, не смогли собственноручно его подписать, то в семье уфимских священников Ребелинских, уже в середине XVIII века, а возможно и ранее, велась домашняя памятная книга, в которую записывались события, свидетелями которых они были. В дальнейшем, несколько Ребелинских вели личные дневники, писали памятные записки и мемуары. И в конце XIX века, по данным первой всеобщей переписи населения, проведенной в 1897 году, по Уфимской губернии: среди дворян и чиновников, грамотных было 56,9%, среди духовенства - 73,4%, городских сословий - 32,7%. Среди дворян и чиновников, получивших образование выше начального, было 18,9%, среди духовенства -36,8%, городских сословий - 2,75. В семьях даже сельскиз пастырей музицировали, писали стихи, рисовали и поощряли развитие этих способностей у детей. В XIX веке духовенство исправно поставляло российскому государству педагогов, врачей, ученых, из этого сословия вышли многие известные русские художники, композиторы, литераторы.
Самым первым средним учебным заведением обширнейшей Оренбургско-Уфимской губернии была именно Духовная семинария, открытая в Уфе в 1800 году. Первая мужская гимназия начала свою деятельность почти тридцать лет спустя - в 1828. До 1940-х гг. в средних классах семинарии, кроме многих других предметов, учеников обучали сочинять стихи и писать сочинения на латыни. В дальнейшем литература, словесность, несколько иностранных языков были одними из главных семинарских предметов. В Уфимской духовной семинарии была огромная библиотека, в которой кроме богословской было большое количество светских книг и периодических изданий.
«Уфимские епархиальные ведомости» состояли из двух разделов: «Официального» и «Неофициального», в последнем кроме других материалов публиковались литературные произведения духовенства, в основном церковно-богословского, духовного и нравственного содержания. Епархиальное издание не было литературным журналом, но, тем не менее, на его страницах время от времени публиковались воспоминания, впечатления от поездок, иногда стихотворения (перепечатки и местных авторов), а в 1910-х годах стали появляться и небольшие рассказы. Уже в первых номерах за 1879 год были напечатаны стихотворные воспоминания кафедрального протоиерея Владимира Владиславлева (см. № 1-2 «Истоков» от 10 января 2018 года). Но пожалуй, это было самой большой стихотворной публикацией до конца XIX века. Как и в «Губернских», так и в «Епархиальных ведомостях» поэзию не особо жаловали, хотя поэты, и талантливые, среди уфимского духовенства были, в том числе и среди уфимских преосвященных.
В № 2 «Уфимских епархиальных ведомостей» за 1904 год (из «Тобольских епархиальных ведомостей») была перепечатана речь, сказанная протоиереем А. Грамматиным на собрании братства святого великомученика Димитрия Солунского. Она была посвящена памяти бывшего епископа Тобольского затем Уфимского Иустина (Полянского), скончавшегося 26 сентября 1903 года на 74-году жизни. В речи приводятся выдержки из рукописи «Мои мысли, воздыхания и желания под рязанскими зорями и уфимскими ночами», которую, преосвященный прислал из Уфы в Тобольск. В рукописи были не только воспоминания и размышления епископа Иустина, но и его стихи разных лет.
Епископ Иустин (в миру Михаил Евграфович Полянский) родился в 1830 году в Воронежской губернии в семье дьякона, мать его была дворянкой. По окончании Воронежской духовной семинарии, рукоположен в сан священника к сельскому храму, в котором прослужил 7 лет. После смерти жены, в 1864 г. был пострижен в монашество. Окончив Киевскую духовную академии служил преподавателем в Харьковской, затем был ректором Литовской и Костромской духовных семинарий. В 1884 году посвящен в сан епископа и назначен викарием Рязанской, затем Херсонской епархий, в 1890 году назначен на кафедру епископа Тобольского, в 1894 г. епископа Рязанского. Во всех местах своего служения Иустин был неутомимым строителем и благоустроителем: возводил новые храмы, благоустраивал монастыри и архиерейские дома, разводил сады, открывал типографии, учреждал епархиальные братства, способствовал открытию новых школ, подготовке преподавателей. Владыка Иустин известен как яркий проповедник и духовный писатель: кроме множества публикаций в различных изданиях, в 1895 году в Москве вышло обширное собрание его сочинений в 12 томах. Переиздаются его сочинения и сейчас. сНа протяжении всей своей жизни епископ Иустин писал стихи, часть из которых была публикованы в периодической печати, а так же в сочинениях преосвященного, но отдельной книгой они изданы не были.
В речи протоиерея Граматина, напечатанной в «Уфимских епархиальных ведомостях» приведено четыре стихотворения епископа Иустина из рукописи «Мои мысли, воздыхания и желания под рязанскими зорями и уфимскими ночами», оставшейся неопубликованной.


Михаил ПОЛЯНСКИЙ

Не для меня страна земная
Полна красот и наслаждений;
Меня зовет к себе другая
Жизнь подвигов и отречений.
Была пора, - мечтал и я
О благах мира-суеты;
Но на арене бытия
Я разлюбил свои мечты.
Я пожалел о заблужденьях,
Ошибках юности моей, -
О всех мечтах и упоеньях
Моих прошедших сладких дней.
Все эти призраки земные,
Что прельщают часто нас,
Что так стремятся к ним иные
И каждый день и каждый час,
Мечта одна – одни капризы.
Сначала кажутся красой,
Но если всмотришься в них ближе,
То пахнут страшной пустотой.
Прости ж навек мечта моя.
И все, что мне казалось мило,
И все надежды бытия,
И все, что с ними я покинул!
Есть мир другой, дела иныя…
Там, позабыв волненья света,
И подтвердив свои обеты,
Найду мечты я не такия…

Харьков
1869 год

Епископ ИУСТИН (ПОЛЯНСКИЙ)
Мое утешение и защита

Как мне приятно и легко,
Когда про Бога вспоминаю;
И с благодарностью за все,
Свои молитвы возсылаю.
Болею телом иль душой,
Иль нахожусь в такой тревоге,
Я утешение одно
Лишь нахожу в едином Боге.
Бываю ль я обременен
Нуждою бедностью своею
И в это время одного
Себе Помощника имею.
Иль нахожусь в такой беде
Иль злобой враг меня терзает, -
Всегда во всем и от всего
Спаситель-Бог меня спасает!
Когда бываю я занят
И тяжкий труд обременяет,
Меня надежды веселят,
И вера в Бога подкрепляет.
На всяком месте он хранит
Во всех делах благословляет:
Бог милосердие свое
Во мне всегда, везде являет.

Рязань

«Уфимские епархиальные ведомости», 1904 год, № 2.


В октябре 1896 года преосвященный Иустин был назначен епископом Уфимским. На отъезд и Рязани, где ему пришлось претерпеть много огорчений, и несправедливых наветов, он сочинил оду «Лебедь», которая в 1897 году была опубликована в февральском номере журнала «Душеполезное чтение» под псевдонимом «М. Иннокентий» (Иннокентий, в переводе с латыни - «невинный»).

М. ИННОКЕНТИЙ
(Епископ ИУСТИН (ПОЛЯНСКИЙ)
Лебедь

Затмила солнце буря злая
И песнь зловещую поет;
А море пенясь и играя,
Кипит, клокочет и ревет.
Остервенясь валы гуляют
И бьют на мелях корабли,
Добычу жадно поглощают:
Там о спасенье не проси!
А бедный лебедь так спокойно,
Рожденный будто бы водой,
Плывет, красуясь шеей стройной,
Средь волн, несущихся толпой.
Плывет без страха…
Зыбь морская,
Свирепость бури - не беда!..
В волнах купаясь, грудь вздымая,
Он бел и чист, и сух всегда.
Он не боится злой стихии;
Он не боится волн седых:
Оне свирепыя, лихия
Его скрывают лишь на миг.
Он к небу голову подъемлет.
Полн умиленьем ясный взгляд;
И той хвале Создател внемлет…
А волны грозныя шумят!
Не так ли истина святая
Всегда живет в борьбе со злом,
И, стрелы вражьи отражая,
Стоит торжественно столпом!
Все зло своей громадной силой
Ея не может победить,
Как темнота и хлад могилы
Не могут вечности затмить.

«Уфимские епархиальные ведомости», 1904 год, № 2.


Как писал епископ Иустин в своих записках, был «вырван из резкой Рязани и пересажен в спокойную Уфу», где он основал епархиальное братство Воскресения Христова, обновил Успенский монастырь, перестроил Архиерейский дом и собор (в своих записках преосвященный перечислил только малую часть своих трудов в Уфимской епархии). «Не явное ли это доказательство, что сила Божия в немощи совершается. Что я за строитель? А вот что сделано при моем посредстве. Слава тебе Господи! Записано не для хвастовства и тщеславия, а для утешения в моей страннической жизни и для успокоения, что она прошла не бесследно, по крайне мере во внешнем отношении, а внутренняя моя – Бог весть. В Уфе живется мне пока тихо и спокойно, как будто на самом деле на покое. Слава тебе, Господи! Снова убеждаюсь, что Бог, что не делает – делает к лучшему. Уфимское солнце как-то особенно светло и приятно светит».
Возможно, преосвященный Иустин полюбил Уфу и за уединенное и живописное расположение Арихиерейского дома, окруженного большим садом и парком. От него с вершины склона над Белой открывался великолепный вид. За домом по склону горы, почти до самого берега реки росла дубовая роща, и эту местность в Архиерейской слободе жители Уфы называли «Дубнички». Епископ Иустин любил гулять в этой роще, и в 1898 году его попечением, на одном из уступов склона была построена небольшая деревянная Всехсвятская церковь. В июне 1900 года Иустин был уволен на покой в Григориево-Бизюков монастырь Херсонской епархии где и обрел вечный покой.
5 февраля 1897 года, в Уфе, получив письмо от матери из Воронежской губернии, епископ Иустин написал посвященное ей стихотворение.


Епископ ИУСТИН (ПОЛЯНСКИЙ)

Ты мне опять вчера, матушка, снилася…
Чудилась мне твоя комната тесная,
С вечною думой о мне, безутешная…
Пред отходом ко сну ты молилася.

Взор твой святился святым умилением…
Шепча молитвы, ты долго молилася
Вдруг зарыдала и низко склонилася,
И я проснулся объятый смущением…

О, молись, моя родная, молись дорогая!
Не много нам осталось мыкать свое горе,
Скоро-скоро проплывем мы житейское море, -
Жизнь наша к западу склонилась, тихо дорогая.

«Уфимские епархиальные ведомости», 1904 год, № 2.

Всехсвятский храм, построенный епископом Иустином, очень гармонично дополнил архитектурно-ландшафтный комплекс Архиерейского дома, и это поэтическое место стало одним из самых любимых уфимцами уголков. Летом 1910 года один из пионеров российской цветной фотографии С.М.Прокудин-Горский, совершил одну из своих фотоэкспедиций, для составления собрания цветных фотографий достопримечательных мест Российской Империи. В Уфе мастер сделал девять цветных снимков, три из которых – это виды Архиерейской слободы, и на одном он запечатлел Всехсвятскую церковь в Дубничках.
В первой половине 1970-х гг. комплекс строений Архиерейского дома и Консистории, возведенных в середине 1820-х годов в стиле классицизма был разрушен, для возведения монументального, но безлико-казенного здания обкома КПСС (ныне Дом Правительства, ул. Тукаева, 46). Был уничтожен Архиерейский сад и снесены все дореволюционные дома на трех улицах на склоне горы, в том числе и здание, закрытой в 1930-х годах Всехсвятской церкви, в котором находилась библиотека. А дубовую рощу, от которой сейчас осталось только три столетних дуба-великана, жители Арихирейки постепенно вырубили на дрова.
В 1902 году в №17 «Епархиальных ведомостей» была опубликована поэма «Прощание с Семинариею», присланную в редакцию священником села Десяткино Бирского уезда Виктором Нарциссовым. К сожалению, автор не был указан, но, скорее всего, это был или отец священника, или они были хранились в чьем-то семейном архиве. Редакция только сделала примечание, что автор, уроженец средней России, написал эти стихи ко дню окончания курса семинарии в 1848 году, и отправлялся на службу священника в Уфимскую епархию. Скорее всего, стихи были прочитаны на торжественном выпускном акте, и интересны как образец поэтического творчества семинаристов конца 1840-х годов.

Прощание с Семинариею

Корабль давно уже готов
Пуститься в океан безбрежный,
В борьбу с стихиею мятежной,
С свирепой яростью валов.
Но что же ты, пловец печальный,
Что так стеснилась твоя грудь?
Бросай скорее взор прощальный!
И с Богом, с Богом в дальний путь!
Ах, в этой пристани так мирно,
Чиста небесная лазурь,
А в той дали, дали обширной
Не избежать и гроз и бурь
Ах, здесь поля ему родныя,
Здесь незабвенные друзья,
Его родимая семья,
Здесь он провел лета младыя!
А там, заброшенный волнами,
Найдет ли на брегах чужих,
Между чужими племенами,
Он сердцу милых и родных!
Вот от чего тоска печаль
Стеснила чувства молодыя,
Вот отчего так сердцу жаль,
Оставить берега родные!
И он задумчиво бросает
Последний свой прощальный взгляд
Туда, где родина мелькает,
Куда печальный взор манят
Родимый кров, поля, леса1…
Но ветр надул уж паруса.
Пловец мой, воле, иль неволей
Простись с своею мирной долей!
Ведь наш корабль уже готов
Пустится в океан безбрежный,
По зыбям яростных валов.
И скоро мы по воле Бога,
Оставив мирный сей приют,
Пойдем своею всяк дорогой -
Куда кому назначен путь.
И на широком жизни поле
Нам не сойтись уже опять,
И к новой жизни, к новой доле
Нам нужно будет привыкать.
Вперед стремится взор невольно,
Но что сулит нам эта даль?
А прежних дней так сердцу жаль,
Дней безмятежных и спокойных, -
И скорбь невольно давит грудь
В минуту грустнаго прощенья,
И прежних дней воспоминанья
Собою сами восстают.
О, как забыть нам эти дни!
Как сердцу памятны они!
С тех пор, как из родного крова
Вошли мы в школу в первый раз,
Жить стали жизнию мы новой,
Все интересовало нас:
Простой наставника рассказ,
И наши легкия работы,
И ежидневныя заботы,
Из класса в классы переходы
И на экзаменах отчеты,
Потом и отпуски домой.
И каждый день и каждый час,
Свои отрады и утехи
Нам приносили за собой, -
А в получении наград,
За наши детские успехи,
Как много счастья и отрад!
А жизнь спокойная, простая!
А дружба, дружба золотая!
С тех пор, как в первый раз,
Вошли мы в храм святой науки,
Друг другу подали мы руки
И дружба съединила нас;
Одною связаны судьбою,
Одною жизнью жили мы
И крепко, крепко меж собою
Сроднились детские умы.
В досуг свободный от занятья
Делились меж собой как братья,
Своим мы чувством и мечтой;
Друг другу мысли поверяли
И в разговорах меж собою
Свои познанья измеряли.
Делить отрадно было нам
И скорбь и радость пополам.
В заботах, в нуждах каждый час
Готова братская услуга:
И мнилось, будто друг для друга,
Творец для счастья создал нас.
Так мы под семинарским кровом
В спокойной жизни возросли,
И безмятежно тихим ходом
Дни нашей юности текли.
Так под кустарником в тени,
Струей игривою и чистой,
Ручей катится серебристый.
Но скоро кончились они,
Те незабвенные нам дни.
Прощайте годы золотые,
Прощай, родимая скамья,
Прощайте милые друзья,
И вы, наставники драгие!
Простите, если и когда
Мы вашу мысль не разумели,
Иль оценить вас не умели
Достойно вашего труда;
Иль вашим добрым ожиданьям
Не соответствовали мы.
Иль наши детские умы
Вас оскорбляли невниманьем;
В последний день, в последний час
За все, за все простите нас.
Но мы за все свои познанья
Что принесем вам в дар признанья?
Пусть будет наш священный долг
Нести за вас к творцу моленье,
И пусть вам сам Всевышний Бог
Воздаст за ваши попеченья.

Инспектору
Прощай и ты начальник наш,
Защитник и руководитель,
Наш неусыпный попечитель
И добрых чувств вернейший страж!
Неутомимым зорким оком
Ты наше счастье сторожил,
И. как своей зеницей ока,
Ты нашим счастьем дорожил.
Ты жил лишь нашею судьбою
И нашим счастьем счастлив был,
И свой покой ты приносил
На жертву нашему покою…


Ректору

Прощай и ты наш пастырь2 верный,
Наставник юношеских сердец,
Наш попечитель незабвенный,
На друг, наставник и отец!
Чуть не от самой колыбели
Твоя рука нас в путь вела,
И на пути к желанной цели
Она опорой нам была
Скрижали Божья откровенья
Пред нами с верой ты открыл,
И словом полным вдохновенья
Небесный свет нам в душу влили.
И назначенье нашей жизни,
И путь нам добрый указал,
К трудам для веры и отчизны
Ты нас с любовью призывал.
Ты нас хранил, ты нас любил
Вторым отцем для нас ты был.
Забудем ли тот час печальный,
Когда ты, оставляя нас,
К нам говорил в последний раз:
«Теперь вас поручаю Богу;
Но как детей я вас люблю,
И как детей своих молю:
Идите верною дорогой».
И ты умолк. Глаза твои
Тогда слезами оросились,
И глубоко слова любви
Твои нам в душу заронились.
О, верь нам, добрый наш отец,
Мы их во веки не забудем,
Всю жизнь признательны мы будем
Тебе от глубины сердец;
Всю жизнь тебя благодарить
И за тебя Творца молить –
То будет нашим первым долгом.
Но выступая в новый путь,
Тебя мы просим6 не забудь
И нас в молитвах перед Богом.

Итак недолго, други, нам
Стоять у пристани уютной, -
Помчит нас скоро ветр попутный
По бурным жизненным волнам.
И на мятежном жизни море,
Быть может, бури нам грозят,
И, может быть, печаль и горе
Нам должно будет испытать;
Труды и скорби и страданья
Нас повстречают на пути
И крест тяжелых испытаний
Нам нужно будет понести.
Но, что де, други, неужели
Мы в путь с унынием пойдем
И, уж почти достигли цели,
Ужели духом упадем?
Пускай неопытны мы в жизни,
Пусть много ставит нам сетей
Коварство мира и страстей,
И пусть враги добра так сильны,
И пастырей так труден долг,
И много требует ответа, -
Но верными владеет Бог;
А с Ним, друзья, верна победа.
Так, в сердце с верою живой,
Пойдем мы в путь свой с Богом смело
И с радостью начнем, судьбой
Нам предназначенное дело.
И сли верно проходить
Мы будем новое служенье,
То всеблагое проведенье
Нас несомненно наградит
За скорби сладким утешеньем.


«Уфимские епархиальные ведомости», 1902 год, № 17.

Постоянными материалами на страницах «Уфимских епархиальных ведомостей» были статьи о юбилеях священнослужителей, преподавателей духовных учебных заведений, церковных благотоворителей. Так, во №№ 2 и 3 журнала за 1904 год было описано празднование 50-летия служения в священническом сане протоиерея села Ургуша Бирского уезда Михаила Григорьевича Страхова, окончившего в 1853 году Уфимскую духовную семинарию и затем служившего в сельских храмах епархии. На это событие собралось духовенство, родственники и близкие заслуженного юбиляра. После торжественного богослужения при огромном стечении прихожан, затем уже в доме священника состоялся праздничный обед, на котором среди речей и поздравлений, было прочитано стихотворение, присланное в письме от внучатого племянника юбиляра – священника города Орска – Петра Страхова. Оно было помещено на страницах «Ведомостей», и интересно как, образец семейных юбилейных стихотворений духовенства той эпохи, которые далеко не часто попадали на страницы печати.


Петр СТРАХОВ
Приветствие он внуков

Ныне день для нас священный;
Полстолетний юбилей
Совершает дед почтенный,
Ветхий днями иерей.

Уж прошло полсотни лет,
Как почтеннейший наш дед,
К Богу духом пламенея
Восприял сан иерея.

Кончив курс наук духовных,
Взявши пастырский диплом,
Иереем сельским скромным
Ты служил всю жизнь потом.
Ты в трудах всю жизнь провел,
Сколько душ к Христу привел,
Их крещеньем просветил,
Вере правой научил.

Был ты ревностный учитель
И Христу верный служитель,
А с неверными борец,
Для духовных чад отец.

И талант от Бога данный
Ты развил и приумножил;
Как подвижник неустанный
В честь и славу век свой прожил.

Как светильник неподспудный,
Светло пастве ты святил,
Бог тебя за подвиг трудный
Долголетьем наградил.

Очень рано овдовел,
Дети малыя остались;
Ты любовью всех согрел,
Все тобою воспитались3.

А устроив дочерей,
Ты призрел и их детей,
НЕ жалея сил, забот
И для нас внучат – сирот.

Так вся жизнь твоя идет
То в заботах, то в трудах
И тебе приобретет
Милость в Божиих очах.

А когда оставят силы,
Ты покой найдешь в могиле,
И под сению креста
Внидешь в радость ты Христа.

Будешь там служить ты Богу,
И как добрый всем отец
За любовь к своему долгу
Ты заслужишь там венец.

Чем тебя благодарить
В этот день для нас священный?..
Будем Бога века молить
За тебя, наш дед почтенный.

Пусть сольются все желанья
В один радостный привет,
В дружном громком восклицаньи:
«Ты священствуй много лет!».


«Уфимские епархиальные ведомости», 1904 год, № 3.

В начале XX века на страницах «Епархиальных ведомостей» как поэт наиболее активно публиковался священник Михаил Васильевич Бурдуков, служивший в сельских приходах Уфимской епархии, и умерший в предреволюционные годы. Он печатался не только в церковном издании, но и других местных газетах. В 1904 году в «Уфимских губернских ведомостях» (№ 124) было опубликовано его стихотворение «Притча о мытаре и фарисее», в 1909 г. «В епархиальных ведомостях» (№ 13) напечатано большое стихотворение (на шести страницах) «Памяти великого пастыря Руси», посвященное о. Иоанну Кронштадскому. В 1909 году в статье о. Михаила «Церковное торжество в Раевке» о строительстве и освящении Никольского храма на этой станции Самаро-Златоустовской железной дороги, было приведено стихотворение, написанное им по случаю этого события.


священник Михаил БУРДУКОВ

Тебе, о, Раевки Святыня,
Сердечный свой я шлю привет:
С Тобою Божья Благостыня
Пусть пребывает сотни лет!

Желаю, чтоб креста сиянье
И громкий колокола звон
Людских бы масс к Тебе вниманье
Влекли, влекли со всех сторон.

Вот как в оазисе пустыни
Приют для путника готов,
В Твоей сени пусть всяк отныне
Найдет утеху и покров.

Как огонек во мраке ночи
К тебе взор путника манит,
Всяк верный Богу свои очи
К тебе в дни скорби устремит.

Пусть Бог хранит Тебя отныне,
Твоей же пастве мир пошлет
И, он же все, к тебе Святыне
Сердца людские приведет.

19 февраля 1909
село В. Троицкое

«Уфимские епархиальные ведомости», 1909 год, № 5.


Несколько религиозных стихотворений опубликовала в 1907 году на страницах «Уфимских епархиальных ведомостей», преподавательница женской гимназии, уфимская поэтесса Вера Константиновна Петрова («Нашла я цель и жизни назначенье…», «Притча о добром пастыре», «Господь на кресте»), подробнее о ней было рассказано в № 30 «Истоков» от 25 июля 2018 года.

1 Без разрешения епархиального начальства, священники не имели право покинуть свой приход. Кроме того, очень небогатые, часто обремененные большими семьями пастыри, не имели и средств на поездки в родные края. Так, что вплоть до конца XIX века многие отправляясь на службу из центральных губерний в отдаленные епархии (такие как Уфимская), навсегда расставались с родным домом и родственниками.
2 По традиции, ректором духовной семинарии были представители духовенства.
3 Овдовевший православный священник не может всту
Старше - да, мудрее - вряд ли ...

Поэзия в газете "Уфимские губернские ведомости", 1905-1906 годы.

Свице Я. «Правдив потомков будет суд…». Стихотворения опубликованные в 1905-1906 годах в газете «Уфимские губернские ведомости». В серии «Антология русской поэзии Башкортостана. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 29 (18 июля). – С. 6-7.


В 1905 году поэтические публикации в консервативных «Уфимских губернских ведомостях» были, в основном, патриотическими и монархическим. Под влиянием событий Русско-японской войны и начавшейся первой революции, чистая лирика уступила место лирике гражданской. Монархические стихотворения уфимских поэтов вряд ли были данью официозу (стихами в провинциальной глуши не денег, не даже славы было не приобрести). Они выражали настроение в простом и средних слоях общества тех лет, в котором были еще очень сильны верноподданнические чувства к Монарху и престолу. В Уфе это проявилось очень наглядно, когда 29 и 30 июня 1904 года по своей собственной воле несметные толпы крестьян, мещан, мастеровых, торговцев, русских, башкир, татар, марийцев, чувашей, представителей других народов (а многие приехали со всех концов губернии) собрались у станции Уфа, а так же в Раевке, Шакше, Аше и Златоусте для встречи Николая II посетившего Уфимскую губернию для напутствия воинских частей, отправлявшихся на Дальний Восток. При проследовании царского поезда и во время выходов Императора народ приветствовал его общим ликованием, пением гимна, криками восторга.
Один из уфимских мифов, повествует о том, что во время выхода Императора на перрон Уфимского вокзала, прозвучал взрыв, обвалилась крыша ближайшего здания (версии разнятся), и в связи этим происшествием визит в сам город был сорван, а Николай II со свитой был вынужден спешно возвратиться в вагон. Я подробно изучила публикации в местной прессе тех дней, а так же записи в дневнике самого Николая, которые он делал во время этой поездки. Мое исследование «Император Николай II в Уфе и Уфимской губернии» было опубликовано в краеведческом сборнике «Уфа: страницы истории», вышедшем в Уфе 2015 году.
В июне 1904 года, во время Русско-японской войны Император совершил поездку по железной дороге от Петербурга до Златоуста. Его сопровождал брат – Великий князь Михаил Александрович, бывший тогда Наследником (Цесаревич Алексей Николаевич родился – 30 июля 1904 года). Целью этой поездки, длившейся всего около недели - были смотры войск в городах по пути следования. Если Император посещал какой-то из городов, то кратковременно: принимал парад войск и проезжал только в соборный храм, ночевал он в вагоне поезда. В Уфе же в это время находился только 243 Златоустовский резервный батальон, а все воинские части, были расквартированы в Златоусте, где 30 июня и прошел смотр войск, а затем Николай II присутствовал на молебне в соборе. Так как заранее было известно, что в Уфе Монарх сделает только кратковременную остановку на железнодорожной станции, в центральной части города не было ни каких приготовлений к встрече, а все городские депутации заранее собрались на перроне уфимского вокзала.
Монархические настроения в обществе были очень сильны даже в период революционных событий 1905 года. Так осенью 1905 года в Уфе, как и по всей стране, начались забастовки, и бастовали не только рабочие железнодорожных мастерских, а и многие организации сотрудники которых были увлечены либеральными идеями: Уфимская губернская земская управа, Городской банк, Городская управа, Ученики уфимской духовной семинарии и многие другие. Либеральные и революционные оппозиционеры стали проводить митинги с пением революционных песен и ношением красных флагов. Впереди манифестаций шли городской голова (глава городской дцмы) А.А. Маллеев и новый губернатор Б.П. Цехановецкий. В ответ монархисты, возмущенные наглыми выходками революционных радикалов и совершенным бездействием властей, стали проводить патриотические шествия, на которые собиралось 20-30 тысяч человек (на революционных было от 2 до 10 тысяч). В декабре 1905 рабочие Уфимских железнодорожных мастерских по собственной инициативе создали одно из крупнейших в стране по количеству членов (1400 человек – 64% от общего числа работников) монархическое “Патриотическое общество мастеровых и рабочих Уфимских железнодорожных мастерских”.


П. КАВАДЕРОВ
Картинки с войны

I
Кровью пурпура блистает
Угасающий закат, -
В гаоляне1 умирает
Русский раненый солдат.
Истекая тихо кровью,
Недвижимо он лежит,
Но по прежнему любовью
Сердце воина горит.
Вот, собрав остаток силы,
Тихо крестится рукой,-
Молит Бога у могилы:
«Со святыми упокой
Душу грешную солдата,
Я себя не пожалел…»
В красном зареве заката
Луч последний догорел.
Быстро на небе темнеет
И темнеет все кругом,-
Труп солдата коченеет
В гаоляне под кустом.

II
Солдат умирает… Ни звука кругом,
Полдневное солнце парит;
Не дрогнут деревья поблекшим листом,
Ручей по соседству журчит.
Ни жалоб ни стона. И шепчут уста:
«Смелее, смелее на бой
За Русь, За Царя, - по завету Христа,-
С врагами отчизны родной.
Сам Царь наш родимый со мной говорил
И ласковым словом Своим
Мне мужество, веру он в сердце вселил.
О. Царь, Ты народом любим.
А нас ты болеешь на троне душой,
Умножит Господь вои дни
И кто же не молит в отчизне родной:
«Нам, Боже, Царя сохрани».

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 52, 6 марта 1905 года.


П. КАВАДЕРОВ
Элегия

О, если ты грешен, терзает сомненье
Усталое сердце, измученный ум;
О вечном, грядущем за гробом мученье
Ты полон весь горьких, мучительных дум,
Ты вспомни Спасителя слово святое.
Легко быть ты можешь по смерти спасен:
Есть средство к спасенью и средство простое –
Прощай всем от сердца и будешь прощен!

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 56, 11 марта 1905 года.


В пасхальном номере от 17 апреля 1905 года вышла большая литературная подборка: были напечатаны стихотворение Петра Кавадерова «Христос Воскрес!», два стихотворения Н. Иванова и его же пасхальный рассказ «Тебя здесь нет». В 1904-1905 гг. он был постоянным автором «Уфимских губернских ведомостей», а определить кем был Н. Иванов пока не представляется возможным (в Адрес-календарях Уфимской губернии за эти годы множество Ивановых, и три их них носили имя Николай). Скорее всего, он был выходцем из простого сословия, так как в эго стихах встречаются выражения: «не видать», «в людя’х», «детя’ми». Но это был одаренный поэт, его стихи и проза наполнена подлинными, живыми чувствами,


Н. ИВАНОВ
Христос Воскресе!

По прошествии субботы
Мария Магдалина и Мария Иаковлева
и Саломия купили ароматы, чтобы пойти
помазать Его.
Еванг. Марка, гл. 16, ст. 1.

I
Едва настало Воскресенье,
Как мироницы тайком
По саду, точно приведенья,
Неся елей, крались втроем…
Оне свершить святое дело
Стремились с верою живой –
Помазать ароматом тело
В гробу нашедшего покой…
Но вдруг испуг, недоуменье:
Христа во гробе не видать,-
И жены тут от огоченья
У гроба начали рыдать…
Но вот, как солнца луч, блистая,
Перед скорбящими предстал
Вдруг ангел нежный, вестник рая,
И весть святую возвещал:
«Зачем среди усопших мните
Найти живого: Бог небес
Смерть победил; скорей идите,
Скажите всем: Христос Воскрес!».
И жены эти возвестили,
Идя в окрестныя места,
О благодатной Божьей силе,
О Воскрешении Христа…
И вот та проповедь святая,
Волнуя светлым чувством кровь,
Зажгла, как искра огневая.
В людях и Веру и Любовь…

II
…Как уста приблизятся к брату, если
сердце от сердца далеко.
Блаж. Августин

Прошли века… День Воскресенья
Мир христиан из года в год,
Как день любви и всепрощенья.
С надеждой трепетною ждет…
Повсюду клики ликованья
И трижды поцелуй в уста
В святые дни воспоминанья
О Воскресении Христа…
Как буд то, род людской доселе
Сумел достойно сохранить
Христа заветы, в самом деле,
«Нас ненавидящих любить»…
Нет, поцелуи и объятья
Своекорыстных, злых людей
Скорей похожи на проклятья
И на улыбку палачей…
Но я глубоко верю, свято.
Что охватившее весь мир
Людское будет зло распято,
Как ненавистный всем кумир;
И что наступят дни спасенья,
Любви кротости в сердцах,
Когда Христова свет ученья
Один начнет светить для нас…
И вот тогда то, без сомненья,
Свершится чудо из чудес,
И человек, венец творенья,
Воскликнет, чуждый озлобленья,
«Христос воистину воскрес!».


Н. И-В
Христос Воскрес!

Пришла красавица весна,
Кругом проснулось все от сна,
И солнце шлет привет с небес:
Христос Воскрес! Христос Воскрес!
Бегут ручьи, шумит река,
Зазеленели берега,
Стряхнул убор печальный лес…
Христос Воскрес! Христос Воскрес!
Кругом ликует все поет,
Забыв зимы недавний гнет,
Твердит о чуде из чудес:
Христос Воскрес! Христос Воскрес!
Куда ни взглянь, святую весть
Ты можешь радостно прочесть,-
Все славит Бога без словес:
Христос Воскрес! Христос Воскрес!
Войдешь ли в храмы – фимиам
Возносит пастырь к небесам
И мнится пение с небес:
Христос Воскрес! Христос Воскрес!
Теплых чувств летит поток
Туда далеко, на Восток,
Где в сечи слышится с небес:
Христос Воскрес! Христос Воскрес!
Пускай хитер наш враг, лукав –
Известно всем, что он не прав…
Пусть дым восходит до небес –
Христос Воскрес! Христос Воскрес!
Победный слыша этот клик,
Кругом – ребенок и старик –
Твердит в избытке светлых грез:
Воскрес воистину Христос!

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 85, 17 апреля 1905 года.



София К…
В годину испытанья

Святая Русь! В годину испытанья,
Когда страдаешь ты так много от врагов,
Тебе пришлось терпеть крамолы и восстанья,
Предательство от собственных сынов!
Нет! Не сыны они, и нам они не братья,
Но все они предатели отчизны дорогой,
Которые простерли ко врагам объятья,
Чтоб вместе возмутить твой царственный покой.
Призревши Божий страх, прикрывшись лицемерьем,
Полны бессмысленных, преступнейших идей,
Воспользовавшись хитро простых сердец доверьем,
На ложный, мрачный путь они влекут людей.
Но истина всегда красноречивей лести,
Как солнце ясное она над тьмой взойдет.
Не видно ль и теперь, что служит к общей чести,
И кто к погибели отечество ведет?

Мы не забыли старины преданья,
Страны родной судьбу минувших дней;
Известно нам из древнего сказанья,
Что Русь спасло, что дало силу ей:
Самодержавие всю Русь объединило,
Самодержавие от гибели спасло,
Междоусобия и распри прекратило,
И Русь святую в славу облекло.

Пусть выкинется вон из Руси сор заносный,
Мечты врагов пусть разлетятся в прах!
Да здравствует наш Царь, Отец наш Венценосный,
Наш милостивый царь, возлюбленный Монарх!


«Уфимские губернские ведомости»,
№ 49, 3 марта 1905 года.


П. КАВАДЕРОВ
Русския элегии

I
Ужасный день…Ревело море,
Рыдала бешено волна;
На океане на просторе
Свой стяг развеяла война.
Спасенья нет… В борьбе неравной,
В ужасной битве роковой
Погиб и доблестно и славно
Наш флот зачесть страны родной.
И день ночь боролись люди,
Не опускалася рука
И залпы тысячи орудий
Лишь вдохновляли моряка.
Он в этот миг семью родную,
Отца и мать сумел забыть,
Но сохранил мечту святую
Свой флот спасти и сохранить.
Но беспощадный был суровый
Судьбы всевластный приговор
Т поразил удар нас новый:
Погиб наш флот!.. Но не укор,
Не ропот небу – шлем молитвы…
Кто исповедал Божий путь?
И не смотря на ужас битвы
Живит надежда нашу грудь.
Россия знала злые годы,
Бывали хуже времена,
Но Русь жила. Чрез все невзгоды
Лишь возвышалася она.
Минуют эти дни лихие,
Дни испытанья и тревог;
Придут на смену дни иные,
Да верит русский: с нами Бог!

II
Как тяжело теперь на троне
Страдальцу с русскою душой;
Ему вручил Господь Всевышний
И жизнь, и честь страны родной.
Приявши бармы Мономаха,
Приняв тяжелый Царский труд,
Он вел страну вперед без страха;
Правдив потомков будет суд.
Поймут потомки Николая,
Он ими будет оценен!..
За овцы душу полагая,
Как пастырь добрый правит Он.
Страной и доблестно и славно.
В дни испытанья и невзгод
Он пережил душой Державной,
Чем жил и мучился народ.

III
Погиб наш флот!.. И вновь крамола
В безумной радости поет;
Вогруг священнаго престола
Себе гнездо усердно вьет…
Под громким лозунгом «свобода»
Внимаем мы пустым словам:
Пусть представители народа
Придут спасти Россию нам.
Но если впрямь сынам народа
Спасенье наше поручат,
Нам не страшна тогда свобода,
Слова иныя зазвучат.
Народ искони православный
Весь крикнет разом, как и встарь:
«Живи и Царствуй Царь Державный
Наш православный русский Царь!».

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 116, 2 июня 1905 года.


П. КАВАДЕРОВ
Весна

Моей красавицы весны
Я страстно ждал в былые годы;
Под шум январской непогоды
Мне по ночам все снились сны.
Мне снились трели соловьев,
Реки немолчное журчанье,
Луны роскошное сиянье,
Тенистый сад, ковер цветов.
Но нынче я не ждал весны,
Весна зимой мне надоела;
О ней печаль все время пела
И снились мне иные сны.
Мне снился холод, мир был нем,
Все было сковано морозом
И вешним песням, вешним грезам
Простора не было совсем.
Спокойно было все кругом,
Ровней, спокойней сердце билось
И легче жить всем становилось
Под крепким, мощным зимним льдом.

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 117, 3 июня 1905 года.


Поэтическим откликом на Цусимское сражение, которое произошло 14-15 мая 1905 года стало стихотворение М. П. «Погибшим героям России», в примечании редакции говорилось: «Это прекрасное глубоко прочувственное стихотворение принадлежит перу юной ученицы одного местного учебного заведения». В номере от 29 июня был напечатано стихотворение такого же юного поэта Владимира Старогородского «Ответ М.П.» По всей видимости, это был первый уфимский поэтический диалог.


М. П.
Погибшим героям России

Не плачь, о, бедная Русь, отчизна родная!
Погибли герои твои –
За Веру святую, честь русских спасая,
На битве костьми полегли!

В далеких краях на волнах океана,
Средь горознаго моря войны,
С мечами в руках и в крови утопая,
Погибли России сыны!

Их бурное море волной укачает
И ветер им песню споет,
И белая чайка, в лазури купаясь,
С отчизны привет принесет.

Ничто не нарушит их сон безмятежный,
Им чужды вражда и война,
Их мир – океан бесконечно-безбрежный,
Там, в недрах царит тишина…

И к Богу смиренно Россия взывает:
Всесильный Творец помоги!
Напасти, невзгоды, и беды лихия
От нас навсегда отгони!

Грехами-ль своими прогневали Бога?
Иль Вера в нас стала слаба?..
Воспрянем же духом, чтоб снова Россия,
Как прежде, могуча была!..

И Бог Милосердый молитвы услышит
И «Ангел победы» придет,
От разных ветров на подмогу России
Сонм светлых духов соберет.

И воинство ангелов Божиих светлых
Поможет России в войне,
И крест христианский, как знамя победы,
Воздвигнет в неверной стране!

А те, что погибли на поле кровавом,
За Веру святую борцы, -
Получат в потомство великую славу,
От Бога – святые венцы…


«Уфимские губернские ведомости»,
№ 126 (15 июня) 1905 года.


Владимир СТАРОГОРОДСКИЙ
Ответ М. П.

Вы коснулись волшебной рукою
Струн волшебных… И вновь пред мной
Озарен лучезарной мечтою
Мощный образ России святой.

Да вы правы: мы духом устали,
Наши груди смятеньем полны
И, неся роковыя печали,
Мы забыли завет старины…

Но… Не падет наш народ, где так сильны
Сестры, матери, жены граждан
И любовью сердца их обильны,
И дар песен могучий им дан…

Да мы ждем… Пусть берут оне лиру,
Пробуждают нас песней своей
И готовят к кровавому пиру
Своих братьев, мужей, сыновей.


«Уфимские губернские ведомости»,
№ 138 (29 июня) 1905 года.

В номере от 3 июля 1905 года было напечатано небольшое стихотворение Яковлева «Совет старика», в номере от 6 июля его антиреволюционный памфлет «Русским».


ЯКОВЛЕВ
Совет старика

Я пожил! Довольно!
И в гроб уж пора,
Но вам я хочу хоть немного,
Да посоветовать добра.

Не верьте вы грезам
И мыслям чужим,
А так же и фразам:
«На пользу другим».

Они лишь вас сводят
С дороги святой
И ум ваш наводят
К цели пустой.

23 июня 1905 года
«Уфимские губернские ведомости»,
№ 141 (3 июля) 1905 года.


Н. И-В
Под Рождество

Гряди, святая ночь! Для нас
Несешь ты счастье упованья
В благословенный этот час,
Будя в душе воспоминанья!
Пред нами живо восстает
Теперь прошедшее с годами,
И память прошлого дает
Мирится с горем и бедами…
В святые чудо-вечера
Мы окрыляемся мечтою,
Открывши думу для добра.
И, хоть на миг, чисты душою…
Смотря на дивный блеск огней,
Зажженных нашими детями,
Мы в эти дни, среди детей,
Моложе делаемся сами…
И горечь всю изжитых лет,
Вражду и злобу забывая,
Мы шлем Евангельский привет,
Друг другу душу открывая…
Живет в нас радость и теперь,
Когда украдкой, втихомолку,
Глядим в раскрытую мы дверь
На разукрашенную елку.
Но мысль безбожно, как червяк,
В уме растет и копошится
И от нея то мы никак
Не можем долго отрешится.
Пройдут дни детства и для вас,
Промчатся радостные годы,
И старикам в тяжелый час,
Среди житейской непогоды,
И вам придется вспоминать
Про то, что больше не вернется
И ваших деток утешать,
Что Богом счастие дается…

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 271 (25 декабря) 1905 года.


В конце 1905 начале 1906 года еще при редакторе Иване Павловиче Тюнине (занимавшим эту должность с октября 1904 по май 1906) литературные публикации идут на убыль. Новый редактор Петр Филиппович Гиневский, служивший советником губернского правления, а до этого с 1888 года бывший председателем Уфимской уездной земской управы, опять возобновил «литературные подвалы», но в них была в основном проза. Появились новые местные авторы: Ю.П. Баршатская, М. Естифеева, Уфимский, Н-ва. Но поэтов почти не печатали, за первую половину года было опубликовано 5-6 стихотворений (часть перепечатки). Летом 1906 года неофициальная часть «Уфимских губернских ведомостей» была преобразована в отдельное издание, и 1 июля 1906 года вышел первый номер новой газеты которая называлась «Уфимский край». «Уфимские губернские ведомости», продолжали издаваться вплоть до 1917 года в составе только официальной части, состоявшей из различных указов, объявлений и распоряжений.

ВАРЯГА-РУССКИЙ
На Новый год

О, слава Богу! – миновал
Тяжелый год борьбы кровавой
О, кто же сердцем не страдал
И кто не жаждал жизни правой?

Всех истомил нас произвол,
Со страхом ждем зари мы новой.
Молясь, что мирно день прошел,
Все к смерти каждый день готовы.

Устала бедная страна,
В ней замирало все движенье…
Нет, не несла еще война,
С собой такое разоренье.

Но год прошел… И вместе с ним,
Пускай минуют злыя страсти;
Мы произвола не хотим,
Хотим спокойной, твердой власти.

Довольно бури и невзгод,
Хотим спокойствие народу,
С надеждой встретить Новый год,
Пьем за желанную свободу.

Нам Царем она дана;
Даны права, дана свобода.
Ура! Я пью бокал вина
За благоденствие народа!

Я пью за скорый правый суд,
Пусть правда в нем царит до века,
За мирных граждан, мирный труд
И пью за личность человека.

Пускай свободная страна
В свободной жизни процветает
И в думе царской пусть она
На благо всех дела вершает!

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 2 (3 января) 1906 года.



РЯБОВ БЕЛЬСКИЙ

Со светочем знанья во тьму деревень
Спеши неустанно, мой брат…
Пусть путь озарит твой ликующий день,
Что блещущим светом богат…
Народ изнемог в этой страшной борьбе
И пропасть разверзлась пред ним –
Не думай же, брат, ни на миг о себе
Во дни этих черных годин…
Отдай свои силы и знанье и труд
Страдальцу-народу, о брат!
Пусть знает весь русский, измученный люд
Что темныя силы творят…
Как страшен безмерно не дремлющий враг,
Как мало идейных людей,
Но реет высоко над родиной стяг
В холодном тумане ночей…
Со светочем знанья во тьму деревень
Спеши неустанно, мой брат!..
Пусть путь озарит твой ликующий день,
Что блещущим светом богат…

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 133 (22 июня) 1906 года.



1 Гаолян, вид сорго – высокое злаковое растение, как хлебная культура возделывалась в Китае (прим. составителя).
Старше - да, мудрее - вряд ли ...

Поэзия в газете "Уфимские губернские ведомости", 1903-1905 годы. Продолжение.

Свице, Я. «На лире скромной воспеваю…» Стихотворения, опубликованные в 1903-1905 годах в газете «Уфимские губернские ведомости» (продолжение). В серии «Антология русской поэзии Башкортостана. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 28 (11 июля). – С. 6-7.



С началом Русско-японской войны, в российском обществе начался патриотический подъем, сменившийся затем недоумением и горечью от поражений русской армии и флота. В 1904 году почти в каждом номере «Уфимских губернских ведомостей», обильно перепечатывались стихи из столичных консервативных изданий, екатеринбургской газеты газет «Урал». Из «Московских ведомостей» особенно много перепечатывали патриотические, монархические, религиозно-нравственные стихи, а так же поэтические отклики на события, известной в начале XX века поэтессы и активной общественной деятельницы Лидии Александровны Кологривовой (1873-1915). В ноябрьском номере уфимской газеты был помещен поэтический ответ на них Владимира Старогородского. В 1905 году в «Уфимских губернских ведомостях» будут напечатаны еще несколько его стихотворений, а к одному из них, редакция сделает примечание: «Стихотворение нашего 16-ти летнего сотрудника». Кем был этот юноша, пока выяснить не удалось. По адрес-календарям Уфимской губрнии за 1912-1917 гг., возможно его отец - поручик Николай Иванович Старогородский, служил земским начальником 4 участка Златоустовского уезда.


Владимир СТАРОГОРОДСКИЙ
Л. Кологривовой

Тебя я не знаю, но лиры твоей
Мне в душу аккорды запали,
И струны поэта, по воле твоей,
Твои лишь слова повторяли.
Грустить об Отчизне – то чистая грусть,
Как чисто твое вдохновенье.
Ты правду сказала, - великую Русь
Съедает ея нестроенье;
Ты правду сказала, - не внешних врагов
Могучей России бояться,
А тех, кто, под видами верных сынов,
Как змеи, во тьме копошатся.
Но стой и мужайся! Года протекут,
И смолкнут, раздавлены, гады.
Потомки ж и память о них проклянут
Иной им не будет награды.


«Уфимские губернские ведомости»,
№ 252 (257), 19 ноября 1904 года.


ОКТЯБРЬСКИЙ
Война на Дальнем Востоке.
Героям навстречу!..

По оврагам, лесам и долинам,
Через реки с зеркальной волной
Длинною лентой, с извивом,
Мчится поезд стрелой.

Он, то в гору ползет, задыхаясь,
То скользит по равнине, гремя,
И спешит все вперед, удаляясь,
Облачком серым дымя.

По пути города и селенья,
Разновидность народных племен,
Гул наречий… везде оживленье,
На станциях грохот и стон.

«Что ни дальше, то будто светлее:
Всюду видны родные поля…
На душе отлегло, - веселее…
Это – русская наша земля!

Ты кормилица наша родная,
Ты печальница в пору невзгод;
Велика твоя вера святая,
И радушен твой мирный народ».

Будто чуя родные селенья,
Поезд идет все вперед и вперед,
Только слышатся – грохот, шипенье…
Путь же до дома короче стает.

Грустным задумчивым взглядом
Машинист, устремившийся вдаль,
Чувствует как, почти что рядом,
Людей угнетает печаль:

Там его думы родныя,
Где в вагонах больные лежат:
Герои с войны боевые
К дому на отдых спешат.

На лицах их след от страданья
Фосфоричен их медленный взгляд;
Однако, с терпеньем несут испытанья…
А как много в могилах лежат!..

«Что там крови-то, крови-то было…
Оросились ей влажно поля»…
Отчего ты так грустно-уныла
Родина наша, родная земля?

Собой ли ты в чем недовольна,
Обижена ль дерзким врагом?..
Иль ты в праве безвольна, -
Бессильна бороться со злом?

Нет, ты позора не стерпишь,
И с кем нужно расчеты сведешь
Крепко ты в Господа веришь
И Ему свои скорби несешь.

Но жаль тебе, жаль свои силы,
Жаль тех героев родных,
Что с врагами расчеты чинили,
Сил не жалея своих.

Они кровь свою там проливали
И на верную смерть почти шли;
Но за Родину крепко стояли,
Честь и славу ея стерегли.

Здоровье многих героев потрачено,
Восторг не волнует им грудь,
Но все же судьбою, по счастью, намечено
От боевых страданий немного отдохнуть.

«Заживить поскорее бы раны,
Посмотреть на родные поля…
И когда ж жизнь залечит изъяны
Дух унылый рассеет семья?»…

Вот теперь, на распутье далеком,
Когда мощь для здоровья нужна,
Помогите сим братьям убогим,
В ком любви есть хоть капля одна!

Уфа, 18 ноября 1904 г.


«Уфимские губернские ведомости»,
№ 259 (264), 27 ноября 1904 года.


Из всех уфимских поэтов, печатавшихся в «Уфимских губернских ведомостях» в 1903-1905 годах, некоторые сведения пока удалось найти только о М.А. Рауше. По уфимскому городскому справочнику 1904 года (Список улиц и домовладений Уфы, а так же адреса должностных лиц и общественных деятелей. Уфа, 1904) – барон Михаил Апполонович Рауш фон Траубенберг служил помощником губернского тюремного инспектора, и снимал квартиру в доме на улице Гоголевской, 67 (вблизи Казарм внутренней стражи).


Бар. М.А. РАУШ
Сила единства

Когда в семье дитя больное,
Иль в доме явится больной –
Для все несчастье то большое
И нужен тот час же покой,
Тогда все дрязги затихают
И все старанья направляют
Кругом домашние на то,
Что б побороть лихое зло.

Тогда нет времени раздорам,
Не время злобствовать, шипеть,
Тогда пора молящим взором
На лик спасителя смотреть,
Неся горячее моленье
За жизни дорогой спасенье,
Лишь уповая на Того,
Один Кто может сделать все!

Так и теперь, в годину горя,
Когда в опасности страна,
Кругом и слез и крови море
И дружная нужна борьба, -
Пора б оставить заблужденья –
Смешныя к западу стремленья,
Сознав, что Родина сильна
Лишь верой в Бога и Царя!

г. Уфа
7-го декабря 1904 г.

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 269 (274), 10 декабря 1904 года.


Н. ИВАНОВ
Из дневника

О, Всемогущий Бог! Ты дал мне дарованье,
Но свыше сил моих – стихами описать
Годину наших дней и дать им оправданье,
Душою не болеть и сердцем не страдать!
Люблю я мать мою – кормилицу Россию:
В величии своем, державна и сильна,
Она не перед кем еще не гнула выю,
Как гордая всегда и мощная страна…
Она, могучая, врагов видала много,
Извне ее и дома погубить
Старалися не раз, но милостию Бога,
Она умела все несчастия избыть…
И вновь тревога дней: с далекаго Востока
Доносится до нас шум сечи роковой…
Там льется ныне кровь, по тайной воле Рока,
И голову за Русь кладет свою герой…
Святое дело там – за крепость Православья,
За честь родной страны, за Батюшку Царя,
За самый строй Руси – оплот Самодержавья
Идет горячий бой… И яркая заря
Победы над врагом уже не за горами:
Неясно, но горит живительным лучом.
Она среди могил, в лощинах, надо рвами,
Где кровь пока струит безвинная ручьем…
Мы верим, что близка минута искупленья,
Что враг надменный наш, молитвой и мечем
Сраженный, ниц падет, потерпит посрамленье,
Как хитрый трус-пигмей пред храбрым силачом…

6 декабря 1904 г.

В. СТАРОГОРОДСКИЙ
Ответ

Ни Порт-Артура укрепленья,
Ни войско храброе, ни флот
Не даровали б нам спасенья,
Когда б погиб один оплот.

И тот оплот – завет отцев»
«Любите Русь, Царя и Бога»,
И он рождает храбрецев,
И он – к спасению дорога.

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 273(278) 15 декабря 1905 года.


М. Т.
20 декабря 1904 года

Да пал Артур – но как он пал!
Так лев в пустыне опаленной,
Стрелами дикарей пронзенный,
Горячей кровью истекал,
Движеньем, под конец, могучим
Кругом взметнув песок сыпучий,
Мучителей в смертельный страх
Повергнув – сам повергся в прах!

И вот ликуют дикари
И с ними их друзья ликуют,
Победу громко торжествуют –
О мире говорят они!
Как будто мир тогда возможен,
Когда весь мир кругом тревожен,
Когда растерзаннаго льва
Пожрать готова вся толпа!

Хвала их - подвигу его,
Его могуществу хваленья –
Обидное лишь сожаленье
И больше ровно ничего!
И сердце горестью забьется,
Слеза на очи навернется –
Коль наша Русь, коль наш кумир
Пойдет хоть на почетный мир!

Два, пал Артур, оплот наш пал,
Столь славных горстью защищенный,
Родною кровью обагренный –
Но дух отчизны не упал!
Теперь нам нужно напряженье,
Единодушие, сплоченье,
Настойчивость, и как всегда,
И вера в Бога и Царя!

Не нужен нам почетный мир!
Сплотися Русь: долой крамола!
Призыв пусть Царского глагола,
Как наш заветнейший кумир,
Расшевелит огнем отмщенья
Всю родину за пораженье
И вспомнит весь, пусть, наш народ
Двенадцатый наш славный год!

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 281(286) 25 декабря 1904 года.


В номере «Уфимских губернских ведомостей» от 25 декабря, пожалуй, впервые, в истории местной печати вышел «литературный» Рождественский номер (с подборкой Рождественских рассказов и стихотворений), а произведениям местных авторов в нем оказалось больше чем перепечаток. Была опубликована новелла П. Кавадерова «Дорогой подарок», большое стихотворение (почти поэма) «Чудесный гость» Н. Иванова, «Рождественская элегия» П. Кавадерова, и перепечатка (стихотворение «Перед святым Вертепом») постоянного автора екатеринбургской газеты «Урал» Константина Ростовцева. Стоит заметить, что подобные праздничные литературные выпуски, в столичной и губернской печати были давно традиционными, а в западной и затем и русской литературе уже давно сложился отдельный жанр – рождественские и пасхальные стихи и рассказы.


Н. ИВАНОВ
Чудесный гость
(Рождественская сказка)

Как ведьма, метель разыгралась
И, в дьявольской пляске своей,
Сугробами снега старалась
Засыпать жилища людей…
Не видя ни зги пред собою,
Крестился в пути пешеход,
И дикому свисту, и вою
Дивился в испуге народ…
Засыпав овраги крутые,
Повырвавши вехи кругом,
Злодейка на села родныя,
Как вихрь, устремилась потом…
И долго она бушевала:
То выла, как зверь, по полям,
ТО дико в лесу хохотала,
Могилу готовя людям…
А люди, трудяся, встречали
Великий канун Рождества,
Забыли нужду и печали
И ждали, молясь, торжества.
Но разно и люди встречали
Святые, великие дни:
На праздник гроши прикопляли
И брагу варили одни;
Другие за счастье считали,
Что кров хоть имели зимой
И Бога за то прославляли,
И были довольны судьбой…
Последним и хлеба довольно,
А церковь – прибежище им,
Таким и в бездолии – вольно
И Бог милосерднее к ним.
Но вот и сочельник… Дождался
«Свят вечер» крещеный народ,
И хор ребятишек толкался
С «колядкой» у каждых ворот.
Обычай старинный хранили –
На это крестьяне тверды –
Не ели ни крошки, не пили
До первой на небе звезды…
К ночи и метелица стала
На радость людям утихать,
Как будто, она понимала,
Что нужно им праздник встречать…
Вот благовест звучно раздался;
Движенье кругом по дворам, -
То мир православный сбирался
Молитвой утешиться в храм…
И льются протяжные звуки,
И душу врачуют они,
При них забываются муки
И жизни тяжелые дни…
И радостно в церковь стремится
Под праздник народ трудовой,
Чтоб в обще молитве там слиться
И чувствовать Бога душой…
Но только не всем это счастье:
Недужный и старый народ
В вечернюю пору, в ненастье
До церкви своей не дойдет…

В избе небольшой, при дороге,
Мерцает давно огонек,
Там, точно в медвежьей берлоге,
С старухой живет старичок.
Что прожито ими - забыли
И счет потеряли годам,
Детей и внучат схоронили
И делят печаль пополам…
Без ропота дни коротают –
Последние, тяжкие дни –
Вздыхая, грехи вспоминают
И смерти ждут смело они…
В «Свят вечер» их добрые люди
Припомнили – хлеб принесли,
И душат отрадой их груди,
И к небу молитвы возносят они…
Недолго осталось им жить,
Придется (беда небольшая!)
Их «миру» потом хоронить…
«Гляди-ка, задача какая»
Старик, поднимаясь, сказал,
Прильнувши к окну головою
И грудь осенивши крестом,
«Кто будешь, Христос над тобою»?
Спросил он, «Входи, отопрем!»
И в избу тут странник явился
С седою, как лунь, бородой
И долго на образ крестился
С слезами и тихой мольбой…
«Господь Вседержитель над нами!»
Так начал вошедший старик:
«Могу ль разговаривать с вами! –
Путь труден мой был и велик…
Метелицей сбитый с дороги,
Я долго по лесу блуждал,
Устали иззябшия ноги
И страшно я, грешник, взалкал»…
«Садись!» Старики пригласили:
«Да нас, милостивец, прости!».
И тут на троих разделили
Крестьянскаго хлеба ломти.
За трапезой время бежало,
Гость странный угрюмо молчал;
Старуха, дивясь, замечала,
Что хлеб на столе прибывал…
Но скудная трапеза эта
Внезапно прервалась: полна
Изба непонятнаго света
И, как бы, разверзлась она…
«Смотрите» поднявши десницу,
Вдруг странник на верх показал:
«Там дивное диво творится,
Там час ликованья настал…
И грешным очам представлялся
Чудесно-божественный вид:
К пещере народ собирался,
Где в яслях Младенец лежит…
Божественным светом сияя,
Пред нам восхищенная Мать –
Пречистая Дева младая,
Вся – радость, вся свет – благодать…
И к той колыбели стремится
С стран разных с дарами народ:
И царь, и пастух поклонится
Святому Младенцу идет…
Чудесно и ярко блистая,
К пещере ведя, в Вифлием,
На небе горит золотая
Звезда – путь спасения всем…
И чудное ангелов пенье
Разносится с неба кругом,
Людям обещая спасенье
И силу бороть ся с грехом…
Видение скрылось… В избушке,
Мерцая, лучина горит…
Лица не видать на старушке,
Старик испугался, дрожит…
Чудеснаго гостя пред ними
Нет больше, - он скрылся давно,
И, с песнями только святыми,
Ребятки стучатся в окно…

10 декабря 1904 г.

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 281(286) 25 декабря 1904 года.


П. КАВАДЕРОВ
Рождественская элегия

Не плачь мой ребенок, желанный родной,
Что елки не будет у мамы с тобой,
Что мы не украсим зеленых ветвей
Красивой гирляндой из бус и цепей.
Мы елку другую поставим с тобой –
Свечу дорогую иконе святой;
Попросим мы Бога помиловать нас,
Чтоб папу от смерти и раны он спас.
Молись мой ребенок, твой папа в бою.
Молись поусердней, молитву твою
Услышит Спаситель – Младенец Христос.
Молись, чтоб любовь он с собою принес,
Чтоб кончилась злая с японцем война,
Чтоб мир бы узнала родная страна,
И к матери каждой на радость детей
Отцы невредимы вернулись скорей.

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 281(286) 25 декабря 1904 года.

В конце 1904 года редактором «Уфимских губернских ведомостей» назначается чиновник Губернского правления Иван Павлович Тюнин (был редактором с октября 1904 по май 1906 гг., в самый разгар революционных событий в стране и губернии). Известный как автор книги путевых очерков (Тюнин И.П. От Уфы до Сарова: Очерк. Уфа, 1909.), он становится еще одним «покровителем» уфимской литературы, при нем по оценке историка наук М.И. Роднова, автора статьи «Уфимская официальная пресса в начале XX в.: редакторы и краеведение (опубликована в краеведческом сборнике «Река времени 2018): «художественная литература просто «оккупировала» вчерашний официоз … Но с октября 1905 г. (царский манифест о свободах вышел 17 октября) газета становится «спокойнее», художественную литературу и публицистику постепенно вытесняет православная тематика, в Уфе «разгул» революции». Подшивка «Уфимских губернских ведомостей» за 1905 год сохранилась в Национальном архиве Республики Башкортостан. Хотя поэтическим перепечаткам из столичных изданий по-прежнему отводилось больше места, но не забывались и уфимские авторы. Активно печатался Петр Кавадеров, в № 100 от 12 мая 1905 была опубликована обширная (на половину газетной полосы) патриотического содержания шотландская баллада «Леди Дора» а так же еще несколько стихотворений и небольших рассказов.

П. КАВАДЕРОВ
На новый год

Да, старый год к концу идет,
Полночь ему пробила смену
И новый тихо настает
И появляется на сцену.
В урочный час, в кругу друзей
Бокал свой полный поднимаю
И милой родине моей
Всем сердцем счастия желаю.
Пусть Русь, склоняясь у алтаря,
На помощь Бога призывает,
Свои молитвы за царя
К Его Престолу воссылает.
Да будет царь как встарь любим
И правит родиной святою,
Всевышним промыслом храним
С Его Державною семьею.
Да враг к ногам Царя падет,
И смолкнет гром войны кровавой
И войско славное придет
Назад с победою, со славой.
Пусть попеченьем чистых рук
Богато жатва созревает
И молодежь плоды наук
С плодами злобы не мешает.
Нас трус и глад не посетят
Минуют нас болезни злыя,
И меньших братьев не смутят
Все лжеученья роковыя.
Пусть наша к родине любовь
Сразит печальную крамолу,
И загорится в сердце вновь
Любовь и преданность к Престолу.
Я пью бокал: за разум, труд,
За наши славныя победы,
За Царский Дом, за правый суд,
Крича «Ура», как древле деды.
Гремит «Ура» в стране родной:
«Ура» Царю, его Державе,
И нашей родине святой
Преуспеянию и славе!
С желаньем счастья и добра,
Друг друга каждый поздравляет,
И новогоднее «Ура»
На братство всех соединяет.



Владимир СТАРОГОРОДСКИЙ
Из Рождественского дневника

I
Артурцам1

Герои слава вам! Нет подвига славней!
Больны, изранены, терпя одни мученья,
Без хлеба, без надежд на хлеб и подкрепленья,
Вы охраняли честь родной страны своей.
Герои, слава вам! Вы пали но свершили
Свой долг пред Родиной, всевышним и Царем,
И сдачей крепости мы вас не попрекнем:
Вы пали, но пред тем все силы истощили.

II
Рождественския ночи
Я помню ночь: в спокойных небесах
Златые звезды радостно горели;
Меж них плыла луна, и на снегах,
Как серебро лучи ее блестели.
В ту ночь весь мир был полон Божеством;
И мнилось мне, что Ангелы летали
Превыше звезд, и радостным псалмом
Рождение святое восхваляли.
И с трепетом внимал я песне той.
Внимали, кажется, и звезды золотые,
В лазурной высоте мигая над землей.
И были радостны в ту ночь сердца людские.

* * *
Шумит метель. Ни звезды, ни луна
А небе пасмурном лучами не играют.
Святая ночь печальна и черна…
И по Артуре Русь рыдает.


Вера ПЕТРОВА
А.М. Стесселю2

Ты все свершил, что в силах был свершить,
Но есть предел и подвигам героя.
Тебе пришлось пред роком отступить
Со смертью в сердце, с горькою тоскою.
И в лавры вечнаго, прекрасного венка
Твоей геройской, славной обороны
Вплела и тернь незримая рука
Немой судьбы, чертя свои законы.
И кто тебя захочет укорить?
И гражданин, и честный, верный воин,
Ты все свершил, что в силах был свершить,
И лишь хвалы и почестей достоин.
Ты не считал страданий и трудов,
Ты жертвовал своей душой м кровью…
Побольше бы Руси таких сынов
С самоотверженной и чистою любовью!


«Уфимские губернские ведомости»,
№ 1 (1 января) 1905 года.


П. КАВАДЕРОВ
Патриотическия песни

Пуская твердят враги народа,
Царит обман; нужна свобода
Для жизни лучшей и другой,
Что сил нет жить, как жили прежде,
Что Русь царю не вручена,
Что больше места нет надежде
И истомила всех война,
Что время кончить бой кровавый,
Зачем нам кровь напрасно лить;
Хотя с позором не со славой,
Но мир скорее заключить!..
Пуская звучат слова пустыя –
Любовью к родине горя,
Россия знала дни лихие
И умирала за Царя.
На не страшна еще крамола…
И сердце русских, как и встарь,
И святость царского престола,
И Православный Русский Царь
И вера предков вдохновляет.
Царем единым Русь сильна,
К престолу царскому слагает
Все чувства лучшия страна.
Одной любовью сердце бьется,
Одна надежда грудь живит,
В одной молитве Русь сольется:
Да сам Господь Царя хранит!

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 18, 23 января 1905 года.


Владимир СТАРОГОРОДСКИЙ*)
Гапону

О, ты ль, служитель алтаря,
В ряды крамольников вступаешь?
О, ты ль на Русскаго Царя
Коварно руку поднимаеш?
Стыдись, страшись! Как суд земной,
Всевышний суд тебя осудит,
И, где помилован другой,
Тебе пощады там не будет.
О, нет! Не даром кровь течет
Людей, невинно убиенных:
Кровь эта к небу вопиет…
Кровь стад, Творцом тебе врученных.

Стихотворение нашего 16-ти летнего сотрудника (примеч. редакции «Уфимских губернских ведомостей»).

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 26 (2 февраля) 1905 года.


Н. БОРОДИН
Голос уфимскаго дворянина

Без света нам трудна дорога,
Без Божества нет алтаря.
Без счастья сердце бьет тревогу,
Как Русь при горести Царя.
Не склонимся ж главою гордой
Мы пред врагом. Как деды встарь
Сразим врага рукой мы твердой,
В нас мощь и сила: Бог и Царь!

«Уфимские губернские ведомости»,
№ 31, 9 февраля 1905 года.



1 Стихотворение посвящено героям обороны Порт-Артура.
2 Стессель Анатолий Михайлович, генерал-лейтенант, комендант Порт-Артура во время Русско-японской войны, руководил обороной, в декабре 1904 подписал с японцами акт о капитуляции и сдаче крепости (прим. составителя).
Старше - да, мудрее - вряд ли ...

1863 год. Стихи уфимского кафедрального протоиерея Владимира Владиславлева.

До начала XX века, в Уфе и губернии было только два периодических издания – печатавшиеся в Уфе «Оренбургские губернские ведомости» (с 1860-х годов «Уфимские губернские ведомости»), и небольшой журнал «Уфимские епархиальные ведомости», с 1879 года выходивший два раза в месяц. В нем существовал неофициальный отдел, в котором печатались небольшие исторические очерки и зарисовки, воспоминания, а так же литературные опыты духовенства.
Так, в первый же год издания «Уфимских епархиальных ведомостей», в трех номерах (18, 19 и 20-м) были опубликована большая поэма, умершего в 1877 году уфимского кафедрального протоиерея Владимира Федоровича Владиславлева. Это был один из самых уважаемых и образованных уфимских пастырей. Владимир Владиславлев родился в 1819 году во Владимирской губернии в семье священника. После окончания Киевской духовной академии, в 1843 году был назначен профессором словесности в Уфимскую духовную семинарию, в 1847 г. посвящен в сан священника, через год в сан протоиерея, а с 1855 г. и до своей кончины являлся протоиереем уфимского кафедрального Воскресенского собора. Его очень любили и уважали в Уфе, отпевание о. Владимира соборе и погребение проходило при громадном стечении народа, и немалое место среди пришедших занимали воспитанники Духовной семинарии и Мужской гимназии, в которой он был законоучителем более 30 лет.
Владимир Федорович Владиславлев был не только преподавателем словесности в начале своей службы в Уфе, но, несомненно, обладал и литературным талантом. Именно он составил первое по времени сказание об уфимской святыне - чудотворной Богородско-Уфимской иконе Божией Матери, которое было издано в 1870 году отдельной книжкой. Из других литературных сочинений о. Владимира Владиславлева сохранились только его поэтические воспоминания. Так как стихотворный текст был снабжен примечаниями самого автора, скорее всего это была не просто домашняя рукопись, а о. Владимир подготовил ее к изданию, которое состоялось уже после его кончины.


Воспоминания уфимского кафедрального протоиерея
Владимира Феодоровича Владиславлева из своей жизни.

Не шутка это, нет, друзья!
Правдива летопись моя.
Вместо эпиграфа.
I
В селе казенном, не богатом,
В семье не мудрой, простодушной,
На свет родился я щедушный...1;
С утра до вечера кричал,
И в день раз десять умирал2.
Но если суждено тебе судьбою
Сей мир порадовать собою,-
Хворай, как хочешь, не умрешь, -
Болезни все перенесешь…
Мне после тетка говорила,
Что мать сестру3 еще родила,
Такую ж хворую, как я; -
И тем окончилась семья4.
Родная вскоре простудилась, -
И вскоре с жизнию простилась5…
Но мы малютки-сироты
Не помнили ея черты…
Отец чахотку6 нажил вскоре,
И десять лет в тоске и горе
Томился, таял и угас, -
Без всяких средств7 оставив нас…

II
У нас был дед – священник хилый8.
Последния он тратил силы
В борьбе с гнетущею нуждой…
Как скудно жил он, Боже мой!
(Один князь, родом знаменитый,
Дал старику приют забытый, -
Кормил от княжеских щедрот)9.
Оплакав сына10, нас сирот
Он взял к себе на хлеб убогий;
К себе умеренный и строгий,
Умел он баловать детей,
Как мог при скудности своей…
Призвав с небес благословенье,
Он первый книжное ученье
Сестре и мне передавал,
Училъ всему, что только знал11.
(А знаньем не набил он руку;
Он только слышал про науку, -
Сам в школах не был; в старину
Бывало - не чета ему -
Латыни скучной не терпели
И в скучных школах не сидели).

III
У деда дочь была. Она12
Осталась девой, с ним жила;
Свою пожертвовала младость,
Чтобы отца покоить старость;
С прекрасной, любящей душой,-
Была нам матерью родной...
Назвав детьми нас от купели,
Она почти от колыбели
Взяла к себе меня с сестрой...
Потом смерть матери родной
Нас ей вполне усыновила...
Как нас лелеяла, любила!.
За то и мы платили ей
Любовью пламенной детей...
Она и дед.... мы в них имели
Отца и мать, и - не скорбели,
Что Бог отнял у нас родных;
Все наше счастье было в них...
Они, бывало, улыбаясь,
И нашей лаской утешаясь,
Мечтали, в старости своей,
Увидеть счастье наших дней.
И долго старцы толковали,
И много сладкаго мечтали...
О юные года мои!
О радостей святые дни!
Мелькнули вы как сновиденье,
Прошли, как светлое виденье...
Измят я жизнью и борьбой;
Шумели бури надо мной;
Могилы горестных утрат
О жертвах многих говорят;
Хладеет кровь, слабеютъ сиды
И краток путь мой до могилы:
Но и теперь трепещет грудь,
Когда удастся заглянуть
Среди забот, иной порою,
Еще послушною мечтою,
В тот светлый, незабвенный рай,-
В далекий юношеский край...
Какое здесь очарованье!
Какая ясность, обаянье!
Какая свежесть чувствъ и дум,
Наивность жизни, ясный ум!..
Здесь небо кажется другое, -
Неизменимо голубое,
Без бурь, туманов, облаков...
Зеленая кайма лесов,
Луга с прекрасными цветами,
Сады с румяными плодами,
В тени журчащий ручеек,
И ярко золотая нива -
Все дышет прелестью, все диво!..
И люди кажутся не те;
Живут в безпечной простоте,
Глядят с улыбкой нежнымъ взором
Пленяют сладким разговором;
Со всеми дружба и любовь13...

V
Бывало раннею весною,
Еще туманы над землею,
Бежишь в сорочке и босой
На ближний луг; вот солнца зной
Одел его травой, цветами.
Прибег, - и жадными руками
Срываешь травку и цветокъ,
Любуешься и вьеш венок,
Кладеш на детскую головку;
То ловиш Божию коровку;
То смотриш, как ползет червяк,
Казявка, муравей, светляк,
Лепечешь с ними, как с друзьями...
А воздух свежими струями
Тебя ласкает и живит...
Вот тихо бабочка летит,
Порхая низко над цветами,
Иль вьется над тобой кругами,-
Кружишься, ловишь и кричишь,-
И, нарезвившись, в дом бежишь...
Или когда земля ручьями
Вся обольется,...
Как утерпеть, чтоб не бежать
Свое искусство показать
Устроить из камней плотину,
Навоз расчистить, или тину,
Иль слить ручьи въ один проток,
Иль дать ручью желанный ток...
И сколько тут труда, заботы,
И удовольствий и работы!..

VI
Как в жизни юность, так весна -
Пора веселостей одна.
Работы сельские - отрада,
И молодежь имъ очень рада...
То пряжу, то холсты белить,
Копать и рыться и садить;
Повсюду песни раздаются.
И шумно хороводы вьются
Перед вечернею порой,
Когда стада идутъ домой...
На крик баранов круторогих
Толпа мальчишек босоногих
На встречу с прутьями бежит,
Пугаетъ стадо и кричит...
И крик и брань, коров мычанье,
И смех и топот и блеянье -
В концерт нестройный все слилось,
Явилось вдруг и - пронеслось....
Не такъ ли в жизни нашей младость,
Ее порывы, чувства, радость,
Вся декорация страстей,
Мелькая пестротой своей
Какъ здесь, нестройными рядами
Промчится быстро перед нами?..

VII.
Вотъ лето знойное идет,
Пора тяжелая работ.
Но для меня, в сиротской доле,
Не страшно было летом поле.
В версте от нашего села
Деревня с рощею была,
И к ней - прекрасная аллея -
Скучающих бояр затея,-
За рощей маленькій лесок
Шел с версту, две ли на восток;
За ним на север через поле
Чернел верст на сорок иль боле
Дремучий бор - краса лесов,
Приют зверей, родник грибов.
Мне роща нравилась другая
По местности: гора крутая, -
В полугоре былъ ключ живой,
С часовнею над ним святой, -
И тут поляна полукругом,
Где часто сиживал я с другом.
Внизу ручей, - и за ручьем
Опять идет крутой подъем.
Сюда-то в праздники весною
Вся молодеж спешит гурьбою
Веселый хоровод водить
И родникову воду пить.
Бывало раннею порою
Беру корзиночку с собою
И хлеба черного кусок, -
Иду - один, иль с кем - въ лесок.
И набродившись на привольи,
И накричавшись на раздольи,
Грибов иль ягод приношу,-
И – так - все лето провожу.
Когда же с дедом мы ходили, -
Душицу, зверобой косили, -
И, высушив, пивали чай.
Мы не слыхали про Китай...

VIII
И осенью была забота, -
Своя осенняя работа.
Ни огородов, ни садов,
Ни фруктов разныхъ, ни плодов
Заморских стран мы не имели;
Едвали б есть - то их сумели!.
Но вот, что Бог родил для всех,-
Мы брали с родостью: орех,
Наш русский виноград - рябину,
Бруснику, клюкву и калину...
Спешили собирать в запас, -
И это радовало нас...
Когда же на дворе дождливо,
А на душе темно, тоскливо:
Береш Псалтырь, иль Часослов, -
Иль жития Святых отцов, -
И погружаешься весь в чтенье,
И в нем находишь развлеченье.
Хоть мы и жили близь Москвы,
Верст меньше ста; но головы
Своей не мучили питаньем,
Людей незнаемых мараньем. –
Случалось, впрочем, грамотеи
Крылова дедушки затеи
Нам привозили ночитать
Чтоб после; к случаю сказать:
“Какой - то есть Крылов забавный, -
Заставилъ говорить жука,
Собаку, волка, червяка”.


IX.
А что мы делали зимою?..
Сидели дома, иль порою, -
Когда теплей, - катали снег,
Или устроивали бег
С горы высокой, или низкой, -
Смотря по местности, где близко,
В салазках, лодках, на скамьях,
Кто посмелее, - на ногах.
В дому ж не мало дел находиш:
На тальку пряжу переводиш,
Лучину колеш для светца,
Крандашик точиш из свинца, -
То пишеш пропись - изреченье, -
Что – “свет для юношей ученье”...
Столяр чрез сени с нами жил,
Пилил и резалъ и стружил,
Давал мне разных безделушек;
Из них наделал я игрушек
И строил церкви, города –
Без дела не был никогда!..
Любил я очень вечеринки,
Когда сходились в посиделки
Старух пять - шесть, иль молодых.
Мне было любо слушать их...
Вокругъ светца усевшись чинно,
Бывало в вечер очень длинный
За пряжей много говорят -
Про сны, гаданья, про телят,
О кладах, леших, о соленьях,
О всем, что говорят в селеньях...
И ловишь жадно на лету
Рассказа каждую черту.
Внимая полною душою,
Как будто жизнию двойною
Тогда с героями живешь
И до полночи не заснешь...
Вот вам отчет в моих занятьях!
Оне пусты в твоих понятьях,
Рожденный в высшей сфере, друг.
Не спорю. Каждому свой круг
Бог дал. Но я, - вполне счастливый, -
Был сын природы не фальшивый;
В ее объятиях окреп;
И если разумом был слеп, -
Душе покуда не вредило.
Что выше сил ростет, - то хило!

X
Вот год десятый наступил;
И наш ареопаг решил
Мне в школу скоро отправляться,
Быть может там и оставаться.
Настал гульбе моей предел...
Отец задумчиво глядел,
За дело взялся осторожно, -
(Судьбой детей шутить не должно),
Меня сначала испытал;
Открылось: я писал, читал,
Из дедушкиных извлечений
Знал до ста изречений,
Вокабулов десятка два,
По гречески читалъ едва...
Еще бы надо поучиться. -
Нельзя! Закон велит явиться.
При разставаньи - сколько слез,
Тоски и горя перенесъ, -
И вспомнить страшно! Уж дорогой
Я успокоился немного.
Вот город. Здесь нам был родня
Сановник важный для меня,
Правдивый, честный, благородный.
Он дал совет нам превосходный, -
Исполнить в точности закон, -
Воздать начальнику поклон,
Меня подвергнуть испытанью...
Явились...

XI
И вот отрадное явленье!
У всех явилось убежденье,
Что я отлично даровитъ,
Что я достаточно развитъ...
Начальник же от умиленья,
И в духе горнего прозренья,
Отца фамилью изменил, -
Покров во славу обратилъ.
Чтоб дарованья созревали, -
Билет охотно на год дали,
Учиться дома, не шалить,
К экзамену готовымъ быть...
Но дали мне билетъ напрасно.
В конце июня стало ясно,
Что год погиб в пучине зол,
Что ждетъ гуляку зол глагол...
Однако добрый мой родитель, -
Больной и слабый попечитель, -
Кой что дорогой мне сказал:
Иное сам я прочитал, -
И помня опыт, не робели,
Копить познание умели;
К богам сходили на Парнас,
Потом явились смело в класс,
Экзаменъ громко, бойко сдали, -
И снова отпуск на год взяли...

ХII
Но я ошибся в этот раз.
Прошло два месяца, - приказ
Явился строгий и суровый, -
Готовиться к разлуке новой...
Отец нашел, что он - больной
Не может справиться со мной,
И время шло в одном гуляньи,
В пустых забавах и играньи, -
И так решил мне в школе быть,
Как воину в полках служить!..
Фому косого подрядили, -
И снова в путь благословили...
Ох, памятен мне этот путь!
Он должен был перевернуть
Всю жизнь мою, все, убежденья,
Понятья, взгляды, увлеченья…
Войти я должен в мир иной –
В замкнутый, ложный и пустой...
Не скоро свежею душою.
Я с новой свыкнуяся средою.
Да, тина жизни в добрый час
Не скоро втягивает нас...
Но есть гнетущая неволя,
Против которой наша воля
Идти безсильна на пролом,
Когда господствуют кругом
Насмешки, брань, толчки, побои;
И где те славные герои,
Которым удалось не пасть?..
Но школа - жизни только часть.
Взгляните выше - на чертоги,
Где действуют земные боги, -
Как современный человек
Живет в наш просвещенный векъ…
И здесь - общественное мненье
Не есть ли кодекс, уложенье?..
Прошло ученье, - в отчий дом
Явился я другим бойцом, -
Отважным, смелым и хвастливым,
Завистливым, надменным, лживым,
Всю мудрость школы в ход пустил
И всех мальчишек удивил...

ХIII
Известны многим заведенья,
Где тратят время на ученье
“Отсель до этого”. - Блажен,
Кто помнить силой одарен.
Слова учить - легко давалось, -
А что в словах не понималось, -
Не наша в том была вина;
Того хотела старина!
Учители - уж говорить - ли?
По траурной канве - уж шить - ли?..
Иной, как Пифия сказал, -
Понял - ли кто, иль не понял, -
Младое племя виновато;
Что было сказано, то свято!
Другой совсем не толковал,
Одинъ хорош бы, да суровый,
За вещь пустую бить готовый,
Вселял тебе один лишь страх...
Не радость быть в его руках!
К тому ж давал уроков много
И требовал ответа строго...
А впрочем развивались мы;
И наши детские умы
И Рим и Грецию узнали
И их творенья разбирали...
Какое ж чувство вынес я
Из школьной сферы бытия?
Клянусь, друзья, лучем денницы, -
Как будто вышел из темницы!
Механики свинцовый гнет
И ум и волю страшно жмет...
А вечный страх, а брань, угрозы, -
А эти ликторы и лозы?..
О Господи! Прости слепцам
За то добро, что дали намъ!..

XIV
Вот город перед нами,
С церквами, лавками, домами,
Стоит картинно на горе,
При исторической реке.
Начав с ближайшего квартала,
Мы осмотрели все сначала,
Потом храм мудрости нашли,
И сдать экзамен, свой вошли.
В сравненьи с школой это зданье –
Дворец, - художника созданье!..
Особенно обширный зал
Собой невольно поражал
Мои все тешило здесь взоры -
Окошки, люстра, двери, хоры,
Кафедра, стульев рядъ и столъ,
Сукном покрытый, даже пол...
По обе стороны рядами
Стояли парты со скамьями.
Мы - рекруты из разных школ
Сидели чинно. Вдруг вошел
Начальник с грозными очами;
За ним же на расправу с нами, -
Шел тихо массою густой
Наставников различных строй.
Уселись все после молитвы, -
И вот открылось поле битвы...
Глядел я зорко на судей, -
Ну, - наши были сверепей...
А здесь так кротко говорили,
Так ласковы, любезны были.
Лиш двое были не добры;
Слова их колки и грубы,
Сердитые бросали взоры
И заводили с нами споры.
Боялся крепко за себя,
Чтоб к этим не попался я.
Но дело кончилось счастливо
Хоть отвечал и боязливо.
Ведь здесь для насъ девятый вал, -
Кто паном стал, а кто пропал..
Но вотъ конец, - спектакль закрылся
И я в квартиру возвратился…

XV
Опять другая жизнь пошла, -
Тиха, разумна и светла.
Уж я был круглым сиротою,
Отца лишились мы зимою.
Его мне было очень жаль,
В душе жила еще печаль;
Сестра у дедушки осталась,
И рукодельем занималась.
Я здесь тужил о них не раз;
Но время скоро лечитъ нас!
Разнообразныя занятья,
О всем серьезныя понятья,
Научной жизни новый склад,
С привычной жизнию разлад,
Тоску совсемъ изгнали вон,
Как страшный и тяжелый сон...
В годах тридцатых – так - в начале,-
И в третьем, помнится, - недале,
Для бедняков купили дом, -
И я - был первым бурсаком.
Здесь миръ особенный открылся,
Порядок строгий появился;
Прилежным, скромным был привет,
Вниманье, ласка и почет,
Властей такое предпочтенье
Зажгло во мне святое рвенье
Над одноклассников толпой
Стать выше целой головой...
Но - подготовлен был я, мало;
И дело туго шло. сначала;
Что было сил трудиться стал,
И небросал мой идеалъ.
Я разжигал себя сравненьем;
Трудом, упорством и терпеньем
Достиг сознанья наконец,
Что не лишил меня Творец
Прекрасных сильных дарований,
Что я могу достигнуть знаний...
И с каждым днем, как у орла,
Во мне уверенность росла.

ХVI
Что мне сказать о заведеньи,
Среде, наставниках, ученьи?
Мой снисходителен контроль.
И в солнце пятна - есть...
Об этом писано не разъ
Печатно, гласно, напоказ...
Но как ученье ни рутинно,
Нашлись же личности у нас,
В которых разум не погас;
От Формы сущность отличали,
Здоровой пищи вкус познали,
Умели букву обойти
И смысл явлениям найти.
Хвала вам, мужи развитые,
Хвала, вожди передовые!
Вы не слыхали про прогресс,
Но благородно доказали,
Что жизн вы здраво понимали,
И ваши честные труды
Явили добрые плоды!..
Вниманьем вашим ободренный,
Живым участьем окрыленный,
За путеводною звездой
И я пошел прямой тропой.

ХVII
Меж тум, как пылкою душой,
Искал я мудрости одной,
Судьба сестры, моей свершилась.
Звезда счастливая явилась;
Нашелся избранный женихъ.
С любовью обручили их.
Бог сжалился над сиротою;
Скоропостижно - той порою
Священник умер в том селе,
Где родина сестре и мне,
Где наши первые развились силы,
Где дорогия нам могилы.
Едва минуло ей шестнадцать лет,
Лишь распустилася она, какъ цвет,
Как Бог ей дал село родное,
Как бы в награду за былое...
Какую милость для сирот
Явил нежданно Бог щедрот!
Как наши старцы были рады!
Они нечаяли отрады
Устроить участь сироты;
Теперь сбылися их мечты.
С какою радостью спешили,
С какою лаской торопили
Нашить приданое скорей!..
И вот через немного дней
Союз желанный совершился.
Но я тогда в отсутствии томился;
Меня не видела сестра;
У насъ была учебная пора.
Но для меня пришел таки конец ученья.
Я мог уже оставить заведенье;
И даже жребий падалъ мне
С сестрою жить въ одномъ селе...
Конечно старики хотели,
Чтоб я стремился к этой цели,
Чтоб им за горькие труды
Пожать спокойствия плоды,
Жить на свободе и обильно...
Да, искушенье было, сильно!
Но я решился, устоял,
Открыв им свой заветный идеал;
Они заметно потужили, -
Но в дальний путь благословили...

XVIII
Прощай навек родной приют!
Мечты кипучие влекут
Меня, чтоб кончить воспитанье,
Исполнить давнее желанье,
В столицу древнюю отцов,
Под сень евященную святых гробов,
Где жили Божьи человеки,
Где веры нашей колыбель,
Святая прадедов купель...
С какою жаждой молодою,
С какою верою живою,
Я в край далекий полетел!
Москву хоть видел, не смотрел.
Орел и Тула, - да позвольте, -
Весь путь описывать – увольте…
Я только ехал, не смотрел,
Да и смотреть – что не умел!
Одно мне помнится явленье, -
Тепла и ветра измененье.
Лишь въехали в Украину мы,
И показалися волы,
Костюм, наречие – другие,
И степи ровные, прямые;
Пахнуло воздухом другим,
Теплом чарующим, живым…
И небо сделалось синее,
И ночи темные теплее…
Повсюду множество плодов –
Арбузов, дынь и огурцов.
Как жизнь привольна и легка
Под теплым небом казака!
Вот мчатся кони ближе, ближе…
К горам спускаются все ниже…
Широкой лентой средь полян
Сверкнул наш русский Иордан;
И вот столица древней славы –
Наш чудный Киев златоглавый!

XIX
И так о чем назад лет пять
Не смел я и во сне мечтать, -
Своими вижу я очами…
Нельзя и выразить словами,
В каком восторге плавал я,
Как сильно билась грудь моя...
Событью сладкому не верил,
Что путь далекий я намерил;
И думалось невольно мне,
Что Киев вижу я во сне...
Но мой ямщик остановился,—
И я у зданий очутился...
Вот он, Российский нашъ Парнас, -
Рассадник мудрости у нас!
Здесь жили славные витии.
Высокие сыны России;
Быть в списке с ними наравне
Хотелось всей душой и мне!
С другими кончив представленье,
Мы попросили позволенье Святыню Киева почтить,
Места святыя обходить.
С какиъ сердечным умиленьем
И духа трепетным смущеньем,
С молитвою в устах своихъ,
Касался я мощей святыхъ.
Во мраке днем и со свечами
Я робко грешными очами
Взирал на сонм нетленныхъ тел
И дух мой верою горел,
Просил у них благословенья
На высший подвиг просвещенья,
И из пещер на свет дневной
Я вышел с свежею душой...
Красны обители святыя!
И в них святыни дорогие,
В бедах молитвенный оплот.
Недаром к ним иарод идет
Из всех краев Руси безмерной;
Паломник церкви правоверной
От треволнений и забот
Здес утешенье обретет,
Насытит душу чудесами
И освежит ее слезами...

XX
Доколе все не собрались,
Осмотром улиц занялись.
Но вотъ назначены собранья, -
И началися испытанья.
Смутились юные умы,
И страху поддалися мы.
Ведь вот со многими случалось прежде –
Экзамен изменял надежде;
И с униженьем и стыдом
Они печально возвращались в дом...
Недели две шли испытанья;
Явили опыты познания
Мы на бумаге, на словах,
Во всех науках, языках...
Неделя страха, - вдруг решенье..
Я принят - радость, восхищенье!
Теперь я киевский студентъ, -
Лестнейший для меня патент!
Когда тревоги отлетели,
От нас посланья полетели
К друзьям, наставникам, родным,
Где с жаром возвещали им,
Высокопарными словами,
О всем, о всем, что было с нами...
Затем обычной чередой
Пошла наука в ход живой –
Но здесь со всею полнотою
Обширным взглядом, глубиною…
С восторгом ум мой созерцал
Науки светлой идеал,
Ее обширные отделы,
Живую связь частей, пределы,
И ту высокость бытия,
До коей дух развил себя.
И я доволен был собою,
Что перед истиной святою
Заставил замолчать расчет,
Родную связь и пылкость лет.

XXI
Теперь пора мне оглянуться
С кем в этот раз судьба столкнуться
Меня в край дальний привела,
С какими лицами свела.
Десятков семь людей развитых,
Разумных, юных, даровитых, -
Вот наш студенческий кружок, -
Товарищи на долгий срок!..
Хотя мы все – сыны России;
Но были разные стихии
В характерах и племенах,
В крови, в сложенье и речах.
За сладкими плодами знанья
Различные явились званья:
Вот простодушный сибиряк;
С улыбкой хитрою поляк,
Бессильной злобою пылая;
С Кавказа – пламенного края
С горячей кровию грузин;
С сонливой важностью литвин,
Толкующий о древнем праве
И о погибшей давней славе.
Вот бывший, скромный с виду униат, -
На деле жалкий пустосвят,
Как Сикст, накинувший смиренье,
Чтобы найти ключи правленья.
Размашистый великоросс, -
И даровитый малоросс,
Ленивый, вспыльчивый, лукавый,
Искатель должностей и славы.
Вот Бессарабия, Херсон,
И море Черное и Дон,
Здесь представителей имели, -
И все к одной стремились цели…

XXII
Казалось трудным в первый раз
Одну семью сплотить из нас;
Но общность дела, помещенья,
И здравый смысл и уваженье
К тому, что свято чтит народ, -
Что отличает племя, род, -
Не знавшее измен доверье,
Лета и близость отношений,
Услуга, помощь, общий труд –
К сближенью скорому ведут…
И точно, - не прошло полгода,
Как из различного народа
Окрепла добрая семья, -
И мы, друг друга полюбя, -
Зажили искренно, согласно.
И физика толкует ясно,
Что разнородныя тела
Соединяются всегда...
И так довольные наукой,
Доверья общего порукой,
Среди украинских щедрот,
Очаровательных красот,
Мы мирно время проводили,
Учиться мудрости спешили...
Для дела время коротко:
И не видали, как оно
Три года слишком пробежало,
И к окончанью близко стало.
Нельзя сказать, чтобы всегда
Была натянута струна...
Весенней, летнею порою
Природой жили мы одною...
Да и природа - что за диво!
Чтоб описать красноречиво, -
Мне нужно Гоголя перо;
Мое же слабо, неостро.

XXIII
В последний год заботы много.
Все мы внимательно и строго
Уселись за последний трудъ, -
Что диссертацией зовут...
Явились книги, фолианты
Брошюры, глоссы, варианты;
И все источники науки
Переходили в наши руки
Из библиотеки богатой
Библиотекарь тароватый
Был рад проветрить свой архив
В периодический отлив...
Большие шкафы опустели
И вольным ветром освежели…
Прощай природа до поры!
В работу погрузились мы.
Шла репетиция, и дело
У всехъ к экзаменам поспело;
Осталось сдать их, и потом
Ученый получить диплом!
И вот экзамены мы сдали, -
И назначенья ожидали.
Куда идти нам в новый мир
Носить учительский мундир...
Мне в долю выпал край суровый.
В истории - глухой и новый...
Что делать? Надо было жить;
За нами хлебу не ходить...
Забыли вы друзья, как с вами
Я разставался со слезами...
С какой печалью и тоской
Прощался, Киевъ, я с тобой!..

XXIV
В таком печальном настроеньи
Одно мне было утешенье, -
Чрез край родной лежал мой путь.
Еще привел Бог заглянуть
Раз в жизни мне в село родное,
И вспомнить милое былое...
Нежданый гость в краю родном,
С любовью принят былъ я в дом
И зятем добрым и сестрою.
Обняв их с трепетной душою,
С неделю я гостил у них
Средь удовольствий ласк родных…
Рассказ явился за рассказом,
И каждому хотелось разом
В словах поспешных передать,
Что мы успели испытать.
Но радуясь концу ученья,
Они боялись назначенья
Меня от них в далекий край, -
Опять печальное – прощай…
Они, как я, не раз мечтали
Друг к другу близко жить со мной, - и знали,
Что так случалось иногда.
Но мне не выпала судьба,
Как бы в отмщенье, в наказанье,
За прежнее мое желанье, -
Что бы в селе, где мог быть я, -
Товарищ заменил меня.
А я скитальческой судьбою
Навеки разлучен с сестрою…
Объехав с зятем всех родных,
Я деда не нашел в живых.
Два года он уж был в могиле!
Старушка тетка – в крепкой силе –
Была так рада мне, как мать,
Не преставала обнимать.
Но после краткого свиданья,
И сладких слов и обниманья
Пришла пора расстаться мне,
Отдать поклон родной стране.
В последний раз обняв могилы,
Родных, друзей, - тебе, край милый!
С тоской в душе благословил -
И – в путь далекий покатил!..
Вот я живу веленьем рока
В краю далекаго востока...
Уж двадцать лет прошли с тех пор
И я нередко грустный, взор
Бросаю в даль, где за горами
И за широкими реками
Лежит родная сторона...
Как часто снится мне она!..
И время длинными годами,
И жизнь с утратами, скорбями,
И многотрудной службы круг, -
И верный спутник мой и друг –
Тоски по ней не истребили…
Седины голову покрыли,
И не к лицу бы мне мечтать;
Но не могу себя сдержать,
Чтобы совсем уж не питать,
Как изгнанный Адам, о рае,
Тоскливых дум о милом крае...
И мне сладка моя печаль,
Когда, в заветнейшую даль
Украдкою бросаю взоры
Чрез темные леса и горы...
Как сильно бьется грудь моя,
Когда письмо читаю я,
Иль сам пищу, всегда, желая
К ним гостем быть роднаго края!..
Жена счастливее меня;
Ее увидела родня.
А я томлюсь одним желаньем,
И отдаленным упованьем.
Но веры не теряю я;
Придет пора и для меня -
Опять узреть поля родные;
Обнять могилы дорогие, -
И, - можетъ быть, - своей главой.
Лечь рядом с ними на покой?(*)..
1863 г. июня 2-го дня.

(*) Это желание не исполнилось; покойный о. протоиерей Владимир Феодорович Владиславлев скончался в Уфе 1877 г. 2 июня (примечание редакции «Уфимских епархиальных ведомостей»).

Владимирской губернии, Александровского уезда, село Констаитиновское. В нем две каменные церкви и два прихода. Одна церков Сретенская, при коей был священником мой отец, Феодоръ Николаевич Покровский; а другая Архангельская, при коей впоследствии священником определен мой зять, Александр Андреевич Смирнов.
2 Мне говорили, что я не раз был безнадежен для жизни. Сам я чуть помню, что весьма долгое время был слеп. В сильной степени проявившаяся золотуха покрыла сплошною корою и голову, и лице. Помню и чем лечили; мыли голову теплым квасом с смородинными; листьями.
3 Александра Федоровна по муже Смирнова.
4 Крестная мать говорила мне и жене моей, что прежде меня была рождена дочь Анастасия, умершая в младенчестве.
5 Мою мать звали Екатериной Петровной. Она была дочь диакона, какого-то села Московской губернии. И мать и дед мой были из Московской губернии. Последний из села Покровского; посему отец мой и носил фамилию Покровский. Отец моей матери однажды приезжал к отцу в гости и это я - чуть помню.
6 По ветхости дома, в котором родился я, и скончалась мать моя, отец хотел выстроить новый; готовил материал; однажды осенью поехал куда-то купить бревен; по какому-то обстоятельству должен был ночевать в поле. Платья теплого не было; жестоко простудился; стал кашлять; открылась чахотка, строгую диетою он продлил ее на несколько лет и умер 24 янв. 1831 г.
7 После отца остался дом, но его оценили очень низко – всего в 500 р. ассигнац. – деньги ничтожныя! Их я отдал сестре в приданое, а сам не воспользовался ничем. Когда я был в семинарии, прислали мне отцовы сереб. карманные часы, стоящие руб. 5 с.; да и те в бурсе у меня украли. После отца остался целый шкаф тетрадей, писанных по латыни. Он знаток был латыни и кончил курс в Вифанской семинарии в числе первых, по его словам. Ему очень хотелось поступить в Академию (это было при митрополите Платоне); но мой дед не пустил его и сдал ему свое место. До самой смерти своей отец горевал о том, что не дали ему продолжить науки.
8 Николай Феодорович – отец моего отца.
9 Князь Никита Сергеевичъ Долгорукий, владетель двух сел с деревнями - села Богородского, в 7-ми верстах от моей родины на запад, и Опарина, в 4 верстах от Богородского. В первом сел князь выстроил богадельный дом - для старух и устроил церковь при нем, чтобы служить ранние литургии во все праздники и постоянно в пятницу и субботу. Дед и был тут священником. Шло ему следующее жалованье от князя: в год 100 р. ассигн., в месяц ржаной муки два пуда, круп гречнев. 1/ 4пуда, капуста, огурцы, зимою дрова и лучина; также небольшая комната для жилья. Кажется еще по два руб. ассигн. на харч, т. е., говядину. Сначала - несколько летъ - онъ был один при храме; а когда сталъ очень хил и стар - был назначен к нему диакон из заштатных.
10 Дед был настолько еще в силах, что хотел до возраста моей сестры занять приход отца и с этою целию ездил к преосвященному Парфению, который был на кафедре Владимирской больше тридцати лет и знал хорошо все наше семейство. Как ни справедлива была просьба дедушки, - Владыка отказал. Это было по такому случаю. Дед в селе Богородском уже 10 лет жил и заслужил всеобщую любовь своею тихою, скромною жизнию. Князь знал это и ему жалко было расставься с моим дедом. Преосвященный Парфений был очень знаком с князем и для князя делал все, о чем его ни просили. По смерти отца, князь поспешил написать письмо к архиерею, в котором просил оставить у него деда, а сирот предоставить его попечению. Владыка не мог не чувствовать, что его просьба стесняла сирот и отнимала родное место без всякой причины. Тем не менее просьба князя была уважена. Впоследствии владыка сознавал несправедливость, - и когда открылось место священника в родном селе, поспешил утвердить его за сестрою и говорил моей крестной матери, что Бог поправил его ошибку, что ему было совестно, что он из угождения князю лишил места деда, который совершенно легко мог бы пробыть на месте шесть лет; а это и нужно было до совершеннолетия сестры. Вообще же преосв. Парфений оставил после себя всеобщую любовь и благодарность, особенно сирот. Он все меры употреблял устроять их, так что у него сироты были счастливее отцовских детей. Пример, один из бесчисленных, я с сестрою. Я был принят на казенное содержание и он был доволен, что я учился хорошо. Когда нужно было назначить меня вместе с другими в академию, и когда все мы, увлекаемые молодостию, мечтами о Петербурге, так что для разрешения нашего желания прибегли к жребию, кому куда Бог решит ехать; а нужно было послать двоих в Петербургскую, а двоих в Киевскую академии, - тогда жребий пал быть мне в Киевской академии. Это было в последних числах июня 1839 г. Преосвященный Парфений назначил свой выезд по епархии 1-го июля и призвал о. ректора семинарии, ныне (1863 г.) пермского архиепископа Неофита, чтобы узнать от него, какие ученики и в какую академию назначены. О. ректор пересказал о нашем спор и о жребии, - а преосвященный Парфений сказал ему относительно меня, что “воля Божия, указанная жребием, совершенно согласна с моею волею. Я хотел непременно послать его в Киев и без жребия и рад, что так случилось”. После этого мы, избранные, представлялись преосвященному, и он дал мам напутственное благословение и советы. Но вскоре приехал ревизор, ректор московской академии Филарет (Черниговский архиепископ) и хотел было меня оставить для Московской академии, но ему передали волю владыки и так. обр. я назначен в Киев.
11 Когда дед, при жизни отца, переселился в село Богородское, я не захотел отстать от него. Он привязал меня к себ ласкою. Бывало из гостей нам с сестрой непременно в кармане приносил орехов или пряников. Мне было около пяти лет, - и я помню это переселение. Мы приехали зимою и я жил постоянно с дедом, изредка ездил к отцу, то отец к нам. Сестра тоже приезжала гостить, но больше жила у отца. Сначала от скуки начал меня дед учит азбуке, и видя, что я понимаю скоро, занялся серьезно, - но ученье шло легко. После урока мне всегда давали гостинцы. Это поощряло мои успехи и я невидалъ на себе прута. Скоро часовник и псалтир были выучены; стали учиться писать и по латыни кое чему.
12 Анисья Николаевна, мне и сестре крестная мать. Она от первых дней нашей жизни взяла нас в свое попечение, и, так как мы не помнили родной матери, то постоянно и серьезно ее называли матерью. Много она перенесла из-за нас горя; со мной ездила в училище в Дмитрово и во Владимир; не раз бывала у архиерея Парфения и раз, по случаю отказа деду поступить на место моего отца, очень резко говорила со владыкой, который, однакож, называя ее постоянно Николаевной, нисколько не сердился на ее правду, в чем впоследствии, как замечено выше, и сам сознался. Анисья Николаевна была от природы очень остра; юмор ее, которого не сознавала она, сделал ее самой любимой гостьей. Нельзя, бывало, удержаться от хохоту когда она говорит и о серьезных делах. Она была редкий самородок юмора невинного.
13 Это не выдуманная мною идиллия. Я воспитался среди прекрасной местности и среди истинно добрых и простых людей. Прекрасная местность неизгладимо врезалась в мою память и теперь - легко рисуется пред моим воображением. Прекрасно расположенное село, окруженное со всех сторон рощами и лесом - на высоте, откуда виднеются многие села и деревни, производит сильное впечатление на душу, тем более на мою, от природы мягкую и впечатлительную. Где бы ни явилась картинная местность, -невольно волнует мою душу. Уфа, Владимир и в особенности Киев – занимают прекрасные местности. С киевских гор досыта налюбуешься окрестностями. Наша матушка Россия богата подобными ландшафтами. Таковы, между прочим, у нас и Уральские горы. Я был так счастлив, что проезжал мимо их с обеих сторон и пресекал в Златоуст. Сколько здесь великолепных картин, - и величественных и ужасных! Недаром Гумбольд восхищался Уральскими горами. Здесь у нас - своя Швейцария; жаль только, что наши русские, ища за границей изящного и тратя на чужих деньги, не хотят знать добра, которым богата наше любезное отечество. Но уж это в крови русских, которые живут чужим умом и восхищаются по чужому приказанию... Равно и люди, среди которых провел я детство и юность, имели на меня самое отрадное впечатление. Ко многим я был истинно привязан. По счастливому стечению обстоятельств, были в нашем селе прекрасные музыканты - остаток прихоти древних бояр, - был и очень искусный живописец, которые пробуждали мою душу и много содействовали к пониманию прекрасного в звуках и в искусствах. Нечего и говорить, что я особенно любил бывать у них. Кроме этого постоянная связь с Москвой и наплыв новостей всякого рода развивали мою любознательность и пробуждали жажду к познаниям и деятельности; а удаление от черных работ естественно помогало сосредоточиваться в самом себе и развивать ; внутренний мир мыслей и чувствований. Для нежного и пылкого сердца юноши эта школа жизни - хорошая школа; она скорее развивает его силы и, кроме того, снабжает идеалом, который делается меркой и целью жизни. Это я испытал на себе, и только одно это повлекло меня учиться более и более, и развиваться, тогда, как я имел, по сиротству, полную возможность, подобно другим многим, опошлиться в жизни и отупеть умственно и нравственно…
Старше - да, мудрее - вряд ли ...

Библиотека Уфимской духовной семинарии (1800-1917 годы).

Опубликовано: Свице Я.С. Библиотека Уфимской духовной семинарии (1800-1917 годы) // Библиотека в контексте российской социокультурной истории: краеведческий аспект. Материалы Всероссийской научной конференции (с международным участием). Уфа, 24-25 марта 2016 г. /Сост. А.Р.Бикбулатова. – Уфа: ЦКиР НБ РБ, 2016. - С. 156 – 159.

На протяжении многих веков российской истории, духовенство являлось самым образованным сословием общества. Ещё в средние века православное духовенство, занималось первоначальным обучением письму и грамоте детей прихожан. Известно, что М.В. Ломоносов в 1720-х годах, обучился грамоте у дьячка церкви своего села, который так же оказывал помощь односельчанам в составлении деловых бумаг и прошений, писал письма. После этого Ломоносов, пристрастился к чтению, и позже "Грамматику" Мелетия Смотрицкого и "Псалтырь" Симеона Полоцкого Ломоносов называл "вратами своей учености".
Храмы и монастыри были основными хранителями книжной мудрости для народа. В Михаило-Архангельской церкви Бирской крепости Уфимской провинции по описи 1676 года находилось окованное серебром напрестольное Евангелие и 37 печатных и рукописных богослужебных книг - внушительное по тем временам собрание, тем более для столь отдаленного края [1, с.46]. Книжная мудрость, чтение, ведение записей составляли неотъемлемую часть не только церковной службы, но и повседневной домашней жизни многих семей духовенства. Если в 1767 г. более половины уфимских дворян, составлявших наказ в Уложенную комиссию, по незнанию грамоты, даже не смогли его подписать [2, с. С. 319-321], в семье уфимских священников Ребелинских, уже в середине XVIII века, а возможно и ранее, велась домашняя памятная книга, в которую записывались события, свидетелями которых они были [3, с. 77].
Ещё в первой половине XIX века, особенно в сельской местности, даже дворянство обращалось к духовенству для начального обучения детей. Так, М.Е. Салтыков-Шедрин в “Пошехонской старине” описал как в середине 1830-х годов священник из соседнего села, успешно подготовившего его к поступлению в столичный пансион. Врач, писатель-демократ С.Я.Елпатьевский (1854-1933), родившийся во Владимирской губернии в семье сельского священника, воспоминал, как в их доме любили, книги, охотно и много читали, а отец тратил на книги все свободные деньги. «Знает ли читатель, как читали книгу в былые времена в глухих углах? Помню, дедушка читал книгу «Четьи-Минеи», «Жития», - толстую, разбухшую, закапанную вос¬ком книгу... Постилали на стол чистый столешник, прекра¬щались разговоры, тише жужжали веретена в избе, ярче горела лучина: дедушка читает книгу. О подвигах, об ухо¬де от грешной жизни в чистую непорочную жизнь, - спа¬сать людей, просвещать непросвещенных людей. А потом отец читает «Душеполезное чтение» и лицо его стано¬вится, как умытое, и глаза были ясные, неомраченные, и он долго и часто вздыхал [4, с. 97].
Даже в конце XIX – начале XX вв. духовенство продолжало быть наиболее образованной частью общества. По данным первой всеобщей переписи населения 1897 года, например, по Уфимской губернии, уровень образования распределялся следующим образом: грамотных среди городских сословий было - 32,7%, среди дворян и чиновников - 56,9%, среди духовенства - 73,4%; получивших образование выше начального, среди городских сословий - 2,75%, среди дворян и чиновников - 18,9%, среди духовенства - 36,8% [5, с. 142-143].
Вплоть до 1917 года, в сфере народного просвещения Российского государства духовенство играло одну из ведущих ролей. С середины XIX века практически все клирики, не только священники, но и диаконы, и псаломщики, вели ту или иную преподавательскую работу, обучая детей в церковно-приходских, министерских и земских и иных начальных школах. Городские священники преподавали Закон Божий в средних и высших учебных заведениях. Многие, если не большинство сельских учительниц были дочерьми духовенства, прошедшими обучение в епархиальных училищах и гимназиях.
Первым средним учебным заведением обширнейшей Оренбургско-Уфимской губернии была Духовная семинария, открытая в Уфе в сентябре 1800 года [6, с. 259]. Первая мужская гимназия края начала свою деятельность в Уфе почти тридцать лет спустя - в 1828 году. Обучение в Духовной семинарии продолжалось 6 лет, кроме богословских и богослужебных предметов уже в 1807 году были открыты классы славяно-греко-латинского церковного красноречия, медицины и рисования, в 1808 году французского и немецкого языков. С 1840 г. в программе общеобразовательного курса изучались: гражданская и естественная история, археология, логика, психология, поэзия, риторика, физика, медицина, сельское хозяйство, алгебра, геометрия, землемерие, еврейский, греческий, латинский, немецкий, французский, татарский и чувашский языки. Большинство выпускников, семинарии становились затем приходскими священниками, или продолжали обучение в духовных академиях, но были и те, кто поступали на службу в различные светские учреждения, или поступали в различные высшие учебные заведения.
Уфимская духовная семинария обладала богатейшей библиотекой. Формирование её фондов началось сразу же после открытия учебного заведения. Большую роль в этом сыграл известный ученый-богослов епископ Августин (Сахаров). При содействии преосвященного в 1806-1816 годах для семинарской библиотеки было куплено книг на громадную по тем временам сумму в 2 833 рублей 84 копейки [7, с. 112]. В 1810-е годы бугурусланский помещик Пётр Яковлевич Тоузаков пожертвовал на библиотеку 10 000 руб., указав в сопроводительном письме, что побудительной причиной этого было то, что «будучи призван государственною обязанностью в Уфу на выбор судей я имел высокое удовольствие заметить в семинарии благословенные успехи духовнаго юношества в просвещении» [6, с. 261]. В последующие годы проценты с этого капитала ежегодно тратились на благоустройство помещения библиотеки и приобретение книг. Причем проценты эти были весьма немалыми. В 1880-х годах консервативны обер-прокурор Синода К.П. Победоносцев в переписке с епископом Никанором (Бровковичем) выражал удивление по поводу большого количества всевозможной философской и художественной литературы, выписываемой Уфимской семинарией. «Обратите внимание на семинарскую библиотеку. По спискам книг, отовсюду доставленным, за 2 года, уфимский обращает на себя внимание с отрицательной стороны. Много выписано дряни. Не говоря уже о книгах новых натуралистов-философов. За ними гоняются повсюду. Но скажите, какое место в семинарской библиотеке, и на казенные деньги глупым и пустым романам. Кому понадобились и зачем выписаны собрания сочинений Щербины, романы Гюго и Доде в русском переводе, господа Обломовы, сочинения Михайлова, вздорные романы Мещерского, рассказы Каразина, роман г-жи Жадовской, ... рассказы Глеба Успенского и т.д. Какой смысл платить 40 руб. За роскошное издание русской Библии с рисунками Доре, покупаемое богачами для показа, на столе в гостиной. Все это показывает и дурной вкус и пустое направление, так что Уфимская семинария этим отличается с двумя другими – саратовскою. Правда, в Саратове еще хуже». На это епископ Никанор пояснял, что «здешняя семинария имеет не только возможность, но и завещанный долг издерживать на библиотеку не только назначенную ежегодно казенную сумму, но и 500 рублей процентов ежегодно получаемых с капитала в 10 000 руб. завещанных благотворителем именно на библиотеку здешней семинарии. Оттого и происходит во-первых роскошь ежегодной выписки книг, - на что-нибудь нужно же израсходовать такую значительную для ежегодного употребления сумму. Затем современнейшие философские книги выписывал Дмитровский, ныне протоиерей и ректор Оренбургской семинарии, способшейший из наставников семинарии уфимской, который в бытность свою в Уфе, постоянно не только учил внимательно философским наукам, но и учился, читал, изучал новейшие философские произведения. Что же касется до новейших продуктов русской литературы, то они выписывались по указанию и требованию бывшего преподавателя словесности в здешней семинарии. Я сперва пропускал эту выписку мимо глаз, исходя из мысли, что наставники семинарии, как люди высшего образования и работники науки, и могут без опасения, и даже обязаны следить за всеми выдающимися проявлениями русской мысли и литературы. Но когда наконец, усмотрел тут незазорную, какую-то определенную намеренность, не говоря уже о недостатке осмотрительности, то официально поднял по этому поводу тревогу, так что за некоторые издания наставнику пришлось даже заплатить свои собственные деньги, а книги в библиотеку семинарии не допущены. Сверх того, указав на признанную недаровитость и неосмотрительность этого преподавателя словесности, я формально предложил перевести его на какую либо другую кафедру, менее влияющую на развитие смысла учеников. Но этот наставник предпочел совершенно оставить службу при Уфимской духовной семинарии и поступить в светское ведомство» [8, с. С. 255-256].
Сохранились воспоминания об Уфимской духовной семинарии 1910-х годов известного чувашского ученого и просветителя Гурия Ивановича Комиссарова (1883-1969). В 1906-1908 гг. он учился в Уфимской духовной семинарии, а после окончания Казанской духовной академии, вернувшись в Уфу, в 1913-1918 гг. служил помощником инспектора и преподавателем семинарии. «В начале 1906-1907 учебного года в семинарии еще преподавались древние языки: древнегреческий и латинский. Я записался было в группу изучающих эти языки. Но потом древние языки сняли с учебных планов V и VI классов. Преподаватель греческого языка В.А.Каменев-Любавский остался заведующим фундаментальной библиотекой. Эта библиотека была одной из богатейших провинциальных библиотек …Кроме этой (фундаментальной) библиотеки была еще библиотека воспитанников, которой заведовал воспитанник из чуваш Степанов» [9, с. 50].
Во время гражданской войны, в 1918-1919 годы Уфа неоднократно переходила из рук красных в руки белых и наоборот. При этом помещения Уфимской духовной семинарии несколько раз реквизировались обеими противоборствующими сторонами: всегда это сопровождалось расхищениями имущества, включая фонды библиотеки [10, с. 143]. После окончательного освобождения Уфы от белых в начале июня 1919 года с отступающими частями Колчака, большинство преподавателей Уфимской духовной семинарии покинули город, а учебное заведение прекратило свое существование. Основная часть библиотеки, видимо, была просто уничтожена. Но до сего дня в различных уфимских хранилищах где находятся дореволюционные издания, можно встретить книги и журналы со штампом - «Уфимская духовная семинария». Так, в Национальной библиотеке Республики Башкортостан хранится около 300 экземпляров различной литературы из семинарской библиотеки.

Литература
1.Игнатьев Р.Г. Город Бирск // Сборник статистических, исторических и археологических сведений по бывшей Оренбургской и нынешней Уфимской губерниям, собранных и разработанных в течении 1866 и 67 гг. Отдел II. Уфа, 1868.
2.Справочная книжка Уфимской губернии. Сведения числовые и описательные. Относятся к 1882–83 гг. и только весьма немногие к прежним годам. Уфа, 1883.
3.Свице Я. С. Семья Ребелинских // Река времени. 2013: уникальные свидетельства прошлого. Уфа. УНЦ РАН, 2013.
4. Елпатьевский С.Я. Воспоминания за пятьдесят лет. Уфа, 1984.
5.Фархшатов М.Н. Народное образование в Башкирии в пореформенный период. 60-90 годы XIX в. М., 1994.
6.Златоверховников И.Е. Уфимская епархия. Географический, этнографический, административно-исторический и статистический очерк. Уфа, 1899.
7.Сергеев Ю.Н. Православное духовенство Южного Урала в конце XVIII – первой половине XIX вв. (на примере Оренбургской епархии), Уфа: РИЦ БашГУ, 2007.
8.Русский архив. 1915 г. № 6.
9. Гурий Комиссаров – краевед и просветитель. Сост. Кондратьев А.А. Уфа, 1999.
10. Ергин Ю.В., Свице Я.С. Уфимская (до 1865 года - Оренбургская) духовная семинария – одно из старейших средних духовных учебных заведений России / Педагогический журнал Башкортостана. 2014. № 2.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...

Уфимская архиерейская слобода. Всехсвятская церковь.



Склон горы между Наместническим домом, и рекой Белой стал застраиваться жилыми домами ещё с конца XVIII века. После учреждения Уфимской епархии здесь поселились служащие Архиерейского дома, и слобода получила название Архиерейской. Несмотря на близость к центру, она считалась одной из самых бедных и неспокойных в городе.

Так в 1877 году уфимский публицист М.В. Лоссиевский, в корреспонденции в столичную ”Русскую газету” писал: Один из наиболее опасных, а потому и требующих надзора полиции по праздничным вечерам, пунктов есть место против театра, в так называемой Архиерейской слободе, глубокий овраг19, который, спускающийся до р. Белой, служит очень удобным убежищем для темных субъектов: ограбил, избил и свалился в овраг кубарем – поди ищи молодца”20.  

В1883 году в одном из писем к К.П.Победоносцеву епископ Никанор сообщал: ”Архиерейский дом стоит на обрыве, над рекой. Как раз под обрывом, на берегу р. Белой, раскиданы бедные лачужки, в которых проживали некогда штатные архиерейские служители; отчего эта слободка и ныне слывет под именем ”Архиерейской”. Наши келейники, прислуга имеют и ныне там постоянные знакомства и знают все, что там делается. В прошлую Пасху, рассказывают, - ужасное дело: муж нашей прачки и еще один молодой человек среди бела дня изнасиловали девушку, случайно прибывшую сюда, на праздник Пасхи; кажется, они же убили старую женщину, старую горничную старых бар, пришедшую сюда в гости, набив ей рот глиной. Я тогда же, при случае сказал это губернатору Н. П-чу. Удостоил промолвить слово совершенно равнодушно: ”Пустое, - говорит, - пьянствовали вместе и разодрались… Старуха опилась де” и т.п. Эти герои были на свободе до последних дней. По возвращении из поездки по епархии слышу: эти же два свободные героя ночью, в парке, около самого Архиерейского дома, напали на ночной обход их пяти человек и изранили жандарма, который поступил даже в больницу. В то же время, - никогда небывалое дело, - наш Архиерейский дом четыре раза подвергался нападению воров, которые два раза произвели взлом замков, дверных скоб и дверей. В первый раз ломились ночью к эконому-диакону, который находился дома и два раза выстрелил из пистолета, угрожая смертию разбойникам. Те ушли, едва уже не высадив и вторую дверь, за которую укрылся стрелявший эконом. Теперь мы от защиты от ночных разбойников купили для дома пол дюжины пистолетов21.

Среди серии фотографий Уфы, сделанных в 1885-1887 гг. для собрания французского географа Жана-Жака Элизе Реклю сохранился, первый из известных, снимок Архиерейской слободы. На нём, кроме множества домиков в беспорядке лепившихся на склоне горы видна дубовая роща, спускавшаяся от Архиерейского дома почти до самого берега Белой.

В 1898 году попечением епископа Иустина (Полянского) в Архиерейской слободе - в так называемых Дубничках (в XIX веке этот топоним в большинстве случаев писался не “Дубнячки” как сейчас, а “ДубнИчки”) была выстроена небольшая деревянная Всехсвятская церковь. Обстоятельства ее сооружения были описаны самим преосвященным в небольшой статье, напечатанной в ”Уфимских епархиальных ведомостях”.

Весной 1897 года, я однажды ходил в своей дубовой роще, лежащей на скате горы - от Архиерейского дома к реке Белой. Спустившись с горы вниз, я увидел одно не заросшее лесом место. Стоя на этом месте, я посмотрел на право, налево и к реке. Место, со всех этих трех сторон, было окаймлено убогими хижинами бедных жителей, принадлежащих к городу Уфе.

       Все городские церкви были далеко от этих бедняков. И я невольно подумал: как они - зимой и в грязь – взбираются на эти крутые горы, что бы сходить иногда в церковь помолиться? Ответ был один: весьма неудобно и трудно: потому, быть может, и ходят редко, а то и совсем не ходят… Понятно, какою тяжкою грустью отозвался сей ответ в моем сердце.

       Долго ходи я по роще раздумывая, как бы помочь этому горю; и наконец решился поставить там, хоть деревянную – не очень богатую церковь – для бедных набережных жителей г. Уфы. Решимость моя еще более укрепилась, когда я услышал рассказ одной там живущей женщины, что ее дочь – девочка около трех – видела на пне – вблизи предначертанного мною для церкви места - ”Боженьку”, всю в цветах, около которой было множество детских игрушек”. В то же время дошел до меня другой рассказ тамошних же старушек, что они не раз видели какого то монаха, выходившего из того места, где сток с горы образовал довольно глубокую яму.

       Положившись на волю Божию, в надежде на Его помощь, и не долго думая, я избрал план для церкви; по утверждении плана условился с подрядчиком выстроить по нему храм за 5000 р. Осенью того же года уже заложен был каменный фундамент на отведенном и освященном по чину церковному месте, а Великим постом 1898 года вырублен был и сам храм.

       Слава Богу! Нашлись и любящие благолепие Дома Божия благотворители, даже крупные: один пожертвовал 1000 рублей, другой – 500, третий – 200, а четвертый собрал по городу около 300 рублей. Храм был вовне и внутри наскоро облагорожен, и 22 мая того же года торжественно освящен архиерейским служением. С тех пор открыто в этом новом храме богослужение по воскресным и праздничным дням. И как приятно было служить там, когда стекалось туда на богослужение множество жителей со всего города. Очевидно, к храму сему все отнеслись сочувственно, не смотря на то он пока скуден.

       Устроен храм и освящен во имя Всех Святых, во 1-х потому, что в Уфе нет такого престольного праздника; во 2-х потому для того, что бы все жители города Уфы имели здесь своих ангелов - небесных покровителей, имена которых носят на себе, и желающие из них приходили сюда – в это прекрасное и уединенное место – духовно праздновать свои именины; в 3-х потому, что сюда перенесен иконостас из церкви Всех святых, бывший в Архиерейском доме, замененной церковью ”Пречистыя”.

       Богослужения в новой церкви продолжаются; жители посещают эти богослужения, и приносят в храм свои посильные лепты: кто икону, кто воздухи, кто пелену, завесу, одежду на престол, кто плащаницу, а кто и деньги. В настоящее время уже многие расположились к своему храму, полюбили его, и заявили мне свое желание благотворить ему понемногу и более и более украшать его, постепенно снабжать его веем нужным и приводить к совершенству.

       Видя такое усердное отношение к храму Божию небогатых прихожан его, с своей стороны, располагаюсь всеми мерами и способами содействовать сему доброму и святому делу, при помощи Божией, до тех пор, пока приведем нашу церковь в надлежащий желаемый порядок. Пусть это будет в своем роде ”Гефсимания”22.

Всехсвятская церковь очень гармонично дополнила архитектурно-ландшафтный комплекс Архиерейского дома, и Дубнички стали одним из самых красивых уголков Уфы, и любимым творческим местом для нескольких поколений художников и фотографов. В начале XX века довольно много фотографировал Архиерейский дом и его окрестности фотолетописец Уфы Аполлоний Зирах. Летом 1910 года один из пионеров российской цветной фотографии С.М.Прокудин-Горский, на средства, выделенные Императором Николаем II, совершил одну из своих фотоэкспедиций, целью которых было составление собрания цветных фотографий достопримечательных мест Российской Империи. В Уфе мастер сделал девять цветных снимков, три из которых – это виды Архиерейской слободы.

Строительство Всехсвятской церкви способствовало постепенному благоустройству этой части города. Власти, в частности, боролись с вырубкой дубовой рощи превратившейся в небольшой городской парк. Так в ‘”Уфимских губернских ведомостях” за 1904 год можно прочитать следующую заметку “По поводу вырубки “Дубников”. В прошлом году, в Уфимской городской думе одним из гласных поднят был вопрос об опустошительной рубке деревьев в так называемых “Дубниках”, что у Всесвятской церкви, Насколько помнится, думой поручено было управе выяснить вопрос о принадлежности данного места городу, и во всяком случае сделать сношение с кем следует о прекращении сказанной рубки. К сожалению, мы в настоящее время видим, что добрые желания городской думы не увенчались успехом: рубка не только не прекращается, а наоборот, в последнее время грозит совершенным уничтожением всего этого насаждения – лучшего украшения окружающей местности, лишенной какой-либо другой растительности. Мы слышали, что дубки употребляются не только на постройку церковной ограды, но идут и на продажу.

Надеемся, что городское управление, в котором, повторяем, данный вопрос однажды уже рассматривался, обратить внимание на нашу заметку и примет меры к сохранению остатков Дубниковского парка, так охотно посещаемого публикой”23.

В 1910-х годах в Архиерейской слободе, на улицах Всехсвятской, Малой Всехсвятской, Нижнее-Волновой, Средне-Волновой, Волновой и Архиерейском овраге насчитывалось более 70 домов. На лучшей из улиц слободы – Волновой, проживало довольно много квартирантов из числа мелких городских чиновников, а так же снимали жилье учительницы Епархиального женского и Первого городского училищ24.

В 1921 году слобода стала местом одного из самых трагических событий в истории Уфимской епархии. Епископ Симон (Шлеев) приехавший в Уфу в начале 1920 года не смог поселиться в национализированном Архиерейском доме, и первое время жил в Благовещенском монастыре, а затем в Дубничках, в домике стоявшем рядом с Всехсвятской церковью. 5 (18) августа 1921 года по дороге из собора, недалеко от своего дома, владыка был убит.


Всехсвятская церковь в Дубничках действовала до 1933 года, сейчас на месте храма находится жилой дом. В начале 1970-х при строительстве обкома КПСС был снесен не только комплекс зданий Архиерейского дома, но и большая часть слободы. Так была полностью уничтожена улица Волновая, существовавшая уже в XVIII веке. В 1940-1950-е годы для укрепления грунта, на склонах уфимских гор был высажен американский клён. В настоящее время, когда-то чистый склон над Белой в районе Архиерейской и примыкавшей к ней с запада Семинарской слободы, покрыт совершенно дремучими зарослями одичавшего клена, среди которых прячутся частные домики, и петляют несколько разбитых улочек: Местные Дубнячки, Михайловка, Республиканская, Аульная и Лины Одена.

Дубовую рощу постепенно вырубили жители. От неё, на улице Местные Дубнячки, недалеко от места, где был убит епископ Симон, сохранились только три столетних дуба-великана. Причем сохранились они благодаря хозяину дома, на усадьбе которого растут. По рассказу пожилого мужчины, родившегося и всю жизнь прожившего в слободе, свое жилище он построил там, где когда-то стоял дом священника Всехсвятского храма, затем приспособленный под библиотеку. Когда началось строительство, дубы стали мешать подъезду техники, и по его словам: “Крановщик мне говорит – “Сруби ты их”. Но я не стал, жалко стало. Мне все растения жалко…, даже цветок срывать. Когда срываешь - они, говорят, плачут”.

В послереволюционные годы, власти пытаясь переименовать слободу, называя её то Южной, то Красноармейской, но ни одно из названий не прижилось, а топоним “Архиерейская слобода” или “Архиерейка” существует до сих пор.

Примечания.

{C}

{C}{C}19. Труниловский овраг – глубокая лощина спускающаяся к реке и разделяющая Архиерейскую и Труниловскую слободы. Ныне весь заросший деревьями, овраг располагается в начале ул. Цюрупы (бывшей Телеграфной), за зданием Госпиталя ветеранов войн (Епархиального женского училища). В 1870-х годах деревянный летний театр находился недалеко от Губернаторского дома, примерно напротив Труниловского оврага.
20. Лоссиевский М.В. Корреспонденция / Русская газета. 1877. № 96 (24 ноября) [Историко-краеведческие исследования на Южном Урале в XIX – начале XX вв. Составитель М. Роднов. Уфа, 2014. С. 91].
21. Русский Архив. 1915. № 5. С. 94-95.
22. Епископ Иустин. Новая в Уфе церковь Всех Святых / Уфимские епархиальные ведомости. 1899. № 7. С. 325-327.
23.
Уфимские губернские ведомости. 1904. 23 июня.
24. Справочная книга г. Уфы. Уфа, 1911.

Опубликовано в краеведческом сборнике: Уфа: страницы истории. Книга первая. Издание исправленное и дополненное. Сост. М.В.Агеева. Уфа, Инеш, 2015. С. 105- 115.

Старше - да, мудрее - вряд ли ...

Уфимский Архиерейский дом.

В XVII - XVIII веках административное и духовное управление нашего края несколько раз изменялось. Уфа, с конца XVI в. являвшаяся первым административным центром обширной провинции, в XVIII веке то становилась уездным городом, образованной в 1744 году Оренбургской губернии, то опять получала главенство над Оренбургом. В 1781 году, Оренбургская губерния была преобразована в Уфимское наместничество. Так как исторический центр Уфы вокруг бывшей крепости был плотно застроен, то дом для резиденции генерал-губернатора и присутственных мест было решено построить на новом месте, к западу от городской черты на вершине крутого склона над Белой. В 1796 г. после обратного преобразования Уфимского наместничества в Оренбургскую губернию, и переезда всех учреждений в Оренбург, часть этих строений пустовала. В 1799 году с учреждением епархии они были переданы в духовное ведомство.
С 1580-х годов, со времени постройки Уфимской крепости, церкви и духовенство провинции находились в ведении Казанской епархии. В 1721 году было учреждено Уфимское духовное правление, которое возглавляли настоятели Успенского монастыря, с 1764 года (после упразднения монастыря) правление было подчинено Вятской епархии, а с 1790 года вновь Казанской. 27 сентября 1799 года, указом Императора Павла I, была учреждена самостоятельная Оренбургская епархия. При этом местом пребывания епископа был назначен не губернский Оренбург, а Уфа, где под резиденцию архиерея был передан бывший наместнический дом.
Первый епископ Амвросий (Келембет), приехавший в Уфу 21 января 1800 года, первые четыре месяца жил в доме священника Смоленского собора Сименона Ребеленского. Об этом сохранились записи в дневнике его сына – М.С.Ребелинского1, служившего в это время в Оренбурге. ”27 января 1800 года. Из Уфы уведомили, что преосвященный 21 генваря туда прибыл и остановился по просьбе брата2 в батюшкином доме… 15 февраля. Я в 11 час. пополуночи приехал в Уфу, остановился в доме батюшки и не токмо удостоился видеть преосвященного, но в тот же день вместе обедал… 26 мая. Из Уфы пишут, что преосвященной в день Вознесения отслужа обедню переехал из дому батюшки в бывший генерал-губернаторский дом”3.
Можно предположить, что в эти месяцы епископ Амвросий сам руководил переустройством бывшего наместнического дома для размещения в нем своей резиденции, Консистории и Оренбургской духовной семинарии.
Интересный сведения о первоначальном устройстве Архиерейского дома содержатся в рукописи неизвестного автора - “Краткое описание губернского города Уфы с начала его построения”, написанной примерно в 1808-1828 гг., и хранящийся в Москве в Государственном историческом музее. Предположительно, она была составлена по домашней летописи священнической семьи Ребелинских, уже в середине XVIII в., служивших в Смоленском соборе, или на основе церковной летописи которую вел причт Смоленского собора. Автор рукописи явно был особо осведомлен в вопросах уфимской церковной истории. Определенно можно сказать, что он мог происходить из духовной среды, или имел доступ к документам или архиву Уфимского духовного правления, а затем Уфимской духовной консистории. В рукописи не только приведены многие малоизвестные и крайне любопытные факты уфимской истории, но даются ссылки на старинные документы, как сейчас бы мы сказали - на источники. В 1852 году некоторые фрагменты из этой рукописи (названной “Уфимской летописью”) были опубликованы в “Оренбургских губернских ведомостях”.
В этой рукописи находится описание церемонии освящения Крестовой церкви, а так же сведения о средствах выделенных для содержания Архиерейского дома и его первоначальном устройстве.
“Маия 26 го [1800 года] по замещении преосвященным наместническаго дома и при начальном приуготовлении Крестовой церкви, в проименование Святые Троицы на 27 е число сего течения было освящение с таковою церемониею. По полуночи в 9 ть часов начался в кафедральном соборе колоколенной звон с прибором для извещения народа, а в 10 ть часов из того собора со святыми иконами архимандрит Лаврентий [первый настоятель возобновленного Успенского монастыря] со всем градским духовенством и при многочисленном народе отправился в архиерейский дом и по пришествии преосвященный во всей священной одежде и с начальным духовенством с подобающею честию встретя святыя иконы и со оными по возвращении началось производиться водоосвящение, а потом по уставу и освящение храма. И при облачении престола и жертвенника сам преосвященной помазывал святым миром и обливал приличные места устроенною для сего мастикою. Шествие со святым антиминсом было из сей церкви чрез сени и прихожую и называемую тронную комнатами, составляющими окружность сего храма. По исполнении всего онаго совершалась святая литургия и благодарной молебен по окончании сей процессии крестной ход возвратился обратно в собор, а дворянство и почтенные люди приглашены были в комнаты преосвященнаго из коих знатные чиновники оставшись у обеденного стола угощаемы были превосходно, и на другой день дан был и почтенному духовенству обеденной стол.
…По сему архиерейскому дому всходство тогда ж именнаго соизволения, отдано от гражданскаго правительства в наивсегдашней услуги из казеннаго ведомства из экономических сел Чесноковки и Дуваней сорок три человека крестьян, которым производится по штату в жалованье каждому по 15 ти рублей в год, а подушныя так же платятся из казны за оных из отпускаемой на архиерейской дом суммы. К тому ж отведено из казенных статей сенных покосов 60 т десятин, до под загородной дом 10 ть десятин. Одна мельница о двух поставах и с толчею. Рыбных ловель вниз по Белой реке, есть состоящия казенныя статьи от Ахлыстинскаго перевоза до устья реки Белой впадшей в Каму реку, в полное распоряжение архиерейскаго ведомства, а получаемыя с сего доходы должны употребляемы быть на всю провизию всего архиерейскаго дома.
После сего при оном доме временами заведено на выезд преосвященнаго равно для потребность его дома лошади и экипажи.
Вскорости после открытия епархии от преосвященнаго Амвросия составлен из обретаемых им в епархии людей для священнослужения штат так же и певческой хор. Чему послужили начальным руководством привезенныя им из Казанской епархии из тамошняго певческаго хора трое обученные мальчики.
…Для священнослужения, как архиерейская ризница, равно и весь к нему нужный прибор по указу святейшаго Синода отдан хранящейся по уничтожении Олонецкой епархии в Санкт-Петербургской Александроневской Лавре, которая самим преосвященным и привезена”4.
25 июня 1800 года в одном из зданий Арихиерйского дома была открыта Оренбургская духовная семинария и Консистория.
При четвертом Уфимском епископе Амвросии (Мореве) деревянный Архиерейский дом был разобран и построены каменные здания: Консистории в (1824-1825 годах), Архиерейского дома и Семинарии (1826-1828 годах). На постройку Архиерейского дома с Консисторией Синодом было отпущено 141 275 рублей 15 копеек серебром. По сведениям историка Оренбургской епархии начала XX века Николая Чернавского, епископ Амвросий ”сам непосредственно следил за постройкою зданий и его чуть не каждый день с раннего утра можно было видеть следящим за ходом работ …надо отдать справедливость, что постройка зданий произведена была в высшей степени аккуратно и прочно, так что крепость зданий составляет предмет удивления доселе”5.
Строения, возведенные попечением епископа Амвросия стали одними из первых больших каменных зданий Уфы. Они были построены в стиле классицизма, отличительными чертами которого считаются простота, лаконичность, спокойствие, строгость и сдержанность декоративного убранства. По всей видимости, сразу (или вскоре после строительства) дом был окружен каменой оградой из белого плитняка с каменными воротами. В 1867 году среди первых фотографий с видами Уфы, выполненных ателье А.Петровой, с колокольни Воскресенского собора был сделан один из лучших снимков Архиерейского дома. На нем не только само здание, окруженное деревьями и белокаменной оградой, но и забельские просторы, великолепный вид на которые открывался из окон дома и с двух закрытых галерей, располагавшихся на первом и втором этажах по всему южному фасаду здания. В 1864 году уфимский краевед Михаил Сомов так описал Архиерейский дом. “Соборную площадь окружают следующие здания: с юга – два двухэтажные корпуса – Консистория и архив и двухэтажный же Архиерейский дом с садом, расположенным впереди его и обращённым к площади.
Сад разделяется на две части дорогой, идущей от главных ворот ограды, которые отворяются только во время крестных ходов… Пространство позади дома, частию открытое и частию заросшее лесом, спускается сначала покато, а потом очень круто прямо к реке Белой. В одном месте этого спуска, где образуется узкий, похожий на ущелье, лог, устроен был одним из архиереев – Феофилом маленький деревянный дом с церковью, в настоящее время уже не существующий. Однажды в году, именно в Духов День (престольный праздник здешней церкви) здесь бывает большое стечение народа, часть которого приходит помолиться, а другая просто погулять и полюбоваться видом на реку”6
Крестовая церковь в новом каменном Архиерейском доме была освящена в честь Сошествия Святого Духа. По штату при храме и вообще в архиерейском доме были положены: эконом, духовник, 2 иеромонаха, ризничий, он же и казначей, и иеродиакон. По сведениям Р.Г. Игнатьева в начале 1870-х гг. архиерею полагалось “жалованья 1500 р., на содержание штата, певчих и наём служителей 3000 р., на ремонт дома 100 р. Составляющие штат архиерейского дома помещаются в са¬мом доме и состоят на полном содержании. За архиерейским домом состоят: земли близ города 203 дес. 9317 кв. саж., рыб¬ные ловли в Мензелинском уезде при селе Макариеве, Ильбахтине, в Уфимском и Бирском уездах на р. Белой и мукомоль¬ная мельница о двух поставах в Мензелинском уезде, при дер. Дюрт-Пунчи. В пользу братии архиерейского дома хранятся 3 билета Приказа Общественного Призрения: один в 150 р., по¬ложенный в 1853, Преосвященным Иосифом, 2, в 150 р. 3, в 50 руб., положенные в 1854 и 1856 годах при Преосвященном Антонии”7. В престольный праздник в Архиерейском доме бывало большое стечение народа, для которого в этот день открывался обширный сад. За несколько дней до этого в Крестовую церковь приносилась икона Св. Николая Березовского, которая после Божест¬венной литургии относилась при крестном ходе обратно в Ка¬федральный Собор.
Довольно значительная реконструкция Архиерейского дома была проведена в начале 1880-х годов при епископе Никаноре (Бровковиче). Во время пребывания на уфимской кафедре в 1876-1883 годах, деятельный по своему характеру епископ, произвел многие важные реформы в епархии, в том числе найдя внутреннюю обстановку и хозяйство дома совершенно неблагоустроенными, в достаточно короткое время произвел множество улучшений, подробнейшее описание которых сохранилось в его переписке с обер-прокурором Св. Синода К.П.Победоносцевым. Пожалуй, на сегодняшний день - это единственное документальное свидетельство, по которому можно составить представление о внутренних интерьерах, а так же некоторых деталях хозяйственного устройства Архиерейского дома.
Так в одном из писем в 1882 году преосвященный Никанор писал: “Apxиерейским домом, как здесь известно всем, управлял лет 15 единолично и почти бесконтрольно эконом Филарет, по происхождению уфимский мещанин… он управлял домом на полной своей воле, по своему вкусу и недальнему умению. Братии в архиерейском доме я застал: эконома - игумена, двух иеромонахов, иеродиакона и двух послушников, итого 6 человек. Архиерейских певчих давно уже перестали содержать в архиерейском доме. Эту скудную братию эконом содержал, как хотел. Иногда, да и часто отлучаясь из архиерейского дома на две на три недели, наприм. на сенокос или просто по страстной склон¬ности на рыболовство, и выдавая провизию для братии на все это время на руки кухарки, о. эконом заставлял братию чуть не голодать. Случалось и самому преосвященному владыке [епископу Петру (Екатериновскому), бывшему на уфимской кафедре в 1869-1876 гг.] оставаться без обеда.
…В каком положении я застал архиерейский дом, это обстоятельно изложено мною в представлении Св. Синоду от 4 Мая 1879 г. № 1942. Повторяю, что я не застал здесь никакого домоводства, ника¬кой скотины (кроме лошадей и одного пса), ни коровы, ни курицы, ни пашни, ни огорода; в доме ни чернильницы, ни подсвечников, ни чайного прибора, ни столового (кроме старинных серебряных ложек).
В Крестовой (кроме металлических священных утварей) застал почти исключительно только старые, изношенные и, скажу смело, жалкие на вид вещи. Крестовую нашел состоящею собственно из одной комнаты в семь окон длины (считая с алтарем), так что если отчислить пространство занятое амвоном, клиросами и солеею, то для народа оставалось каких либо 11/2 сажени места при входе из холодного раскрытого коридора.
Bcе здания архиерейского дома особенно службы нашел я в полуразрушенном или даже буквально разрушенном состоянии. По этому с первых же дней моего пребывания здесь я начал обновление aрxиерейского дома, со всех хозяйственных мелочей и до капитальных перестроек и приобретений; начал с приобретения чернильниц, подсвечников, полотенцев, салфеток, чашек, самоваров и т. д.; с устройства келейницкой, которой (кроме общей прихожей) не застал, и капитальной переделки Крестовой, которая в пространстве утроена.
…Для расширения Крестовой понадобилось произвести капитальную работу по выемке восьми пролетов в каменных и четырех пролетов в деревянных стенах, с закладкою каменных стен, с переменою одной деревянной, с устройством нового иконостаса для нового алтаря и с передвижкою старого ремонтированного и т. д.
…К несчастью, первый из двух помогавших мне архитекторов, в арках 4-х больших пролетов, в единствен¬ной капитальной стене, держащей на себе все балки потолка и кровли, с трубами и прочими тяжестями, ошибочно заложил деревянные брусья, которые обнаружили несомнительную склонность давать осадку. Пришлось вторично переделывать почти всю церковь и сложить своды в арках уже каменные, с выпискою издалека и закладкою в стену стальных рельсов, по совету и под наблюдением уже другого архитектора. В деревянных стенах сделаны 4 пролета, с устройством в 6 пролетах больших (шире сажени) стеклянных дверей. При этом церковь уже два раза перекрыта обоями. Устроены целая деревянная стена и три новея печи, из коих одна, выходя в apxиерейскую залу, передвинута с места на место с разбитием и за¬кладкой каменной стены.
Устроен для нового второго алтаря целый изящный из резного opеxa иконостас с иконами и пр., а старый в главной церкви передвинуть и реставрирован. Полы во всей церкви сделаны вновь и уже два раза при мне крашены, стены снизу облицованы деревом под орех, а в алтаре орехом. Киоты реставрированы. Устрояется изящное горнее место. Устроены две пла¬щаницы, одна в 300 р., гробница для плащаницы, три настенных киота для привески двух напрестольных и одной старой плащаницы, три ореховые лучшего рисунка шкафа, два ящика (для свечей и книг), ореховое седалище со стойкою для apxиерея, два ореховые столика при двух престолах, два престола, два жертвенника, выносные сто¬лики сделаны вновь.
Приобретены две занавеси к царским вратам, пять полных приборов облачений на престолы, жертвенники и проч. (траурное, полутраурное и три светлые), пять полных облачений на всех служащих при архиерейском служении до посошника и лампадчика включительно (кроме переделанных старых облачений), полный прибор ковров для праздничного архиерейского служения, кроме прежнего старого.
Вновь приобретены: люстра, несколько изящных лампад, седмисвечник и большой тресвечник, несколько подсвечников, пара бронзовых канделябров на престол, пара, хоругвей, напрестольный прекрасный крест (другой старый оставлен¬ный великолепно переделан), малое серебряное евангелие, несколько приборов великолепнейших воздухов, ценная (в 400 р.) дарохра¬нительница, пасхальная свеча, кропило. Многое из этого приобретено от доброхотных дателей, но многое и на чистые деньги дома и церкви.
Старые шкафы изящно реставрированы, кадило вызоло¬чено, посох высеребрен и позолочен, богослужебные книги многие переменены, в алтаре над престолом сделано живописное изображение Св. Духа, подготовлен к живописной росписи большой плафон потолка; устроены новые клиросы, поставлены около стен дере¬вянные диванчики, куплена дюжина венских стульев для церкви. Вообще трудно все исчислить. И наша Крестовая теперь блестит не только приличием, но и благолепием и изяществом.
Собственно по дому и домовому хозяйству.
Один раз штукатурены и окра¬шены все многочисленные здания apxиерейского дома; теперь лежит нужда уже повторить. Выкрашены медянкою все железные крыши; теперь скоро понадобится повторить, а это дорого стоит. Перекрыта деревянными досками вся каменная ограда; деревянная ограда на весьма большом пространстве сделана вновь.
В старом каменном флигеле один потолок сделан вновь, прочие подкреплены, но все грозят падением. Устроен вновь дровяной двор, из трех больших навесов покоем с сторожевою избою: дорого стоя¬щая поделка. Развалившаяся старая баня снята совсем; брошен¬ная и разоренная внутри каменная баня уже два раза реставрирована, с устройством вновь потолков, полков, печей, оконных рам, одним словом всего, кроме полуразрушившихся каменных стен и железной изветшавшей крыши, которую несколько раз чинили и безплодно.
Перекрыт весь загородный дом. Устроена новая сторожевая изба на лугу. В 70 верстах от города построена совершенно новая мельница о трех поставах, с избою для мельника, большою землянкою и амбаром для npиезжающих и кузницей: сооружение стоившее более 2000 рублей.
Насажено 4 палисадника, разво¬дится новый большой сад, с огородами. По службам, конюшня два раза при мне перемощена с переборкою стойл. При ней сделан большой навес. Два экипажных сарая перемощены. Одна каменная стена переложена. Два старые развалившиеся сарая сняты совсем. Один деревянный сарай вновь устроен сполна. Один упавший погреб поднять и вновь устроен. Устроены два или даже три отдельные ретирады. Устроена одна беседка.
По большому дому перело¬жены почти все печи, в кухне с переменою плит; в нескольких местах перебраны полы; в двух местах подобраны потолки, угрожавшие падением, с починкою развалившейся каменной кладки. Устроены вновь парадное каменное крыльцо и прекрасный тамбур, одно деревянное крыльцо, один крытый ход, прекрасный балкон (из ретирады весьма неблаговидной, бывшей слишком на виду); два каменных крыльца совершенно переделаны.
Устроен вновь сквозной (не переносный), первый и чуть ли не единственный во всей Уфе, ватер-клозет. Парадная лестница совершенно переделана, с окрас¬кою стен в двух прихожих в двух этажах. Устроены швей¬царская, канцелярия и келейницкая, с прокладкою дверей и с устрой¬ством люка и черной лестницы (каковой, кроме одной парадной, до меня не было). В пяти архиерейских кельях переменены обои. В зале передвинута печь, выходящая в алтарь, с переборкою части каменной стены. Проложен новый люк в каменной стене в алтарь для моленной.
Устроено вновь шесть библиотечных ореховых шкафов лучшего рисунка, божница из ореха, особая моленная у люка в алтарь, с седалищем из opеxa же, письменное бюро, пись¬менный большой стол также из ореха, рукомойник с пружиною, два печных экрана, занавеси на все окна, две большие стойки для цветов, две вешалки в швейцарской и приемной; старая мебель вся перечинена.
Реставрированы 20 великолепных живописных портретов Императорского Дома Романовых с старинными рамами. Приобретены вновь за цену более 80 рубл. большие олеографические портреты Государей Императоров, почившего и ныне царствующего, в великолепных золоченых рамах. Устроены новые живописные портреты, один почившего Государя, один его же, лежащего на смертном одре; один почившей, один царствующей Императрицы, все в великолепных рамах, один портрет строителя дома епи¬скопа Амвросия в великолепнейшей раме, 14 живописных портретов всех Уфимских архиереев в больших приличных рамах. Приобретено пять больших живописных картин с устройством новых приличных рам, не говоря о больших литографиях.
Пpиобретено для дома трое стенных часов. Не говорю о самоварах, о чашках, о салфетках и т. д. Приобретены: ручная пожарная труба, четыре чернильных прибора, пара бронзовых канделябр для комитетских заседаний, четыре пары подсвечников.
Приобретены: но¬вая карета из Казани, стоившая около 1300 рубл., также старая, но прочная коляска; не говорю о дрожках, тележках и санках для эконома и казначея, о телегах и санях для прислуги, о экипаже для поездки apxиерея со свитою по епархии. Два раза приобретена вся парадная упряжь, не говоря о простой. Необходимость заставила купить пару выездных лошадей, когда один прежний бешеный конь разбил окончательно, до совершенной негодности к употреблению, старую карету и убил другую добрую лошадь: куплено пять коров и т. д.
Сверх этого мне от предместников моих досталась печальная доля энергически домогаться выдачи от гражданской власти планов и межевых книг на крайне скромные дачи, выделенные архиерейскому дому от казны еще в начале текущего столетия, что с высылкою депутаций на место, с содержанием там понятых и другими издержками стоило дому при мне 800-1000 рубл.
А между тем архиерейский дом, как и до меня, вынужден был выдержать за эти же дачи несколько процессов, так и при мне Сарапульская удельная контора возбудила тяжебный процесс, и мы вынуждены были нанять опытного адвоката, что будет стоить несколько сот рублей. Да двум архитекторам, за наблюдение за постройками в Аpxиeрейском доме, выплачено более 300 рубл.
Таким образом, все сделанное мною по дому, было бы баснословием, если бы не было былью во очах всех. И конечно исчислено мною не все, напр, устроено 6 флагов для выставки в высокотор¬жественные дни, устроены мостки около дома в виде тротуара; раз¬ведено моими заботами столько комнатных цветов, что их и ста¬вить негде, а между ними есть и редкая растения. Я сам вот уже пять сряду лет ежемесячно поверяю с экономом, казначеем и секретарем моей канцелярии приходорасходные домовые книги и всякий раз собственноручно подписываю их рядом с другими, экономом и казначеем.
…Нужно ль еще сделать что либо по дому? Нужно сделать немало, даже капитальных вещей. Не говорю о необходимости постоянного ремонта, о том, что снова предлежит нужда штукатурить и красить наружные стены, красить и чинить крыши; что без постоянного ремонта, так обычного в благоустроенных зданиях, apxиерейский дом должен скоро опять принять грязный, нищенский, бурсацкий вид, в каком я застал его.
Но архитекторы настойчиво рекомендуют, и очевидность указывает следующая нужные поделки:
1) На главном здании боровы труб устроены тяжеловесно и есть опасностью пожара.
2) Дом не имел солидного ремонта 50 лет. Оттого железо крыш везде продырявилось, а стропила сгнили до того, что гвозди по местам не держатся.
3) Деревянный фронтон подгнил, и течь из под него проникает даже в парадные архиерейские комнаты.
4) Полы в коридорах избиты до безобразя; перестлать их весьма нужно.
5) Потолки в каменном флигеле угрожают падением от ветхости; да и все там, двери, рамы и т. д. слишком ветхо.
6) Мно¬жество рам по всему дому изветшали и требуют перемены. Но на такие капитальные починки у нас и не предвидится способов”8.

Расширение Крестовой церкви, ремонт зданий, и различные приобретения стали возможны благодаря тому, что предшественник епископа Никанора - преосвященный Петр (Екатерииновский), бывший на уфимской кафедре в 1869 – 1876 годах, скопил наличную сумму в 3000 рублей, а так же пожертвованию в 5000 рублей, сделанному в 1877 году золотопромышленником и известным благотворителем И.Ф.Базилевским.
Предел, устроенный епископом Никанором в Крествой церкви в 1877 году, был освящен в честь Всех Святых, и храм стал двухпрестольным. В 1898 году, после того как на склоне горы позади Архиерейского дома (в Дубничках) епископом Иустином была сооружена деревянная Всехсвятская церковь, одноименный придел в Архиерейском доме был упразднен.
В 1898-1899 гг. главный корпус Архиаерейского дома ремонтировался и перестраивался. На это время в одном из помещений была устроена небольшая церковь в честь Знамения Пресвятой Богородицы. К началу 1898 года братия Архиерейского дома состояла из 4-х иеромонахов, 1 иеродиакона и 3-х послушников9. Кроме ежегодных субсидий от Синода и епархиальных средств небольшой доход Архиерейскому дому давала сдача в аренду фруктового сада и зданий на его территории. Об этом можно прочитать в отделах объявлений, печатавшихся на страницах “Уфимских губернских ведомостей”: “Двухэтажный каменный жилой флигель на усадьбе Архиерейского дома сдается в аренду под архив или присутственное место”; “Фруктовый Архиерейский сад на нынешнее лето для снятия яблоков сдается в аренду”10.
Архиерейский дом был не только местом проживания уфимских епископов. В специально отведенном зале проходили собрания духовенства епархии, а так же различных церковно-общественных организаций: Епархиального комитета Православного миссионерского общества, Епархиального братства Воскресения Христова. При епископе Андрее (Ухтомском) здесь собирались члены, основанного им Восточно-русского культурно-просветительского общества. В годы Первой мировой войны епископ Андрей стал председателем Уфимского отдела Всероссийского общества попечения о беженцах, организационные собрания которого так же проходили в Архиерейском доме. В январе 1916 года здесь был открыт Дом трудолюбия, где беженки за плату шили белье и одежду, которые затем через склады общества безвозмездно раздавались нуждающимся беженцам11.
Епископ Андрей был последним из уфимских преосвященных живших в Архиерейском доме. Осенью 1918 г. он выехал в Сибирь, где на церковном совещании в Томске был избран членом Высшего временного церковного управления Сибири, и возглавил духовенство 3-й армии адмирала А. В. Колчака. После окончательного установления советской власти, Крестовая церковь постановлением Уфимского губревкома от 6 августа 1919 года была закрыта12, а комплекс зданий национализирован, и передан под детскую больницу-стационар. Жительница Уфы, председатель уфимского отделения Межрегионального Шаляпинского центра Е.П.Замрий (Пискунова), в начале 1960-х годов лечилась в этой больнице. Вот что она вспоминает об Архиерейском доме, и окружавшем его парке:
”Главные ворота были массивные, каменные, средняя часть (основная) закрыта, а в правую (была и левая) боковую дверь мы заходили и выходили.
Налево от ворот был тенистый парк с высокими деревьями. Я тогда еще не очень знала названия деревьев. Их было много, но росли они больше по периметру парка и островками в центре. Деревья были старыми с толстыми стволами, давали много тени, поэтому в парке не бывало особенно жарко. Планировки строгой не помню, по-моему, аллей не было, а были протоптанные произвольно дорожки и площадка в центре. Скамейки (немного) располагались в тени деревьев вдоль забора, парк был тенистым, прохладным, располагающим к созерцанию, беседам, отдыху. Не могу припомнить точно входа в парк, но, скорее всего, в него вела калитка. В глубине парка, ближе к левому крылу дома было еще одно или два каменных строения. В одном из них размещался больничный морг. Вероятно, эти здания ранее носили функции хозяйственных построек: погреба, склады.
Направо был большой фруктовый сад, в котором нам разрешали рвать фрукты. Вход в сад был через дверцу или калитку, причем запирающуюся. Сад был достаточно большим (как мне тогда казалось), в нем росли яблоки разных сортов, смородина, вероятно, и другие кустарники. Дом был окружен зелеными насаждениями со всех сторон.
Сразу за входной дверью находился большой квадратный холл, пол, кажется, был сложен из квадратных чугунных плит. В центре располагалась чугунная лестница, ведущая на 2 этаж. Мне помнится, что ступеньки были чугунными. В остальных помещения х полы были дощатыми были дощатыми.
На сторону реки находилась закрытая (застекленная) веранда. Помню, что летом там стояли большие зеленые растения, возможно пальмы. И помню, что перед верандой до обрыва к Белой было достаточно большое пространство, где росли какие-то кустарники, деревья, мы рвали барбарис.
С правой стороны основного здания находился каменный флигель, кажется связанный с домом переходом. Там была кухня.
Вся территория была обнесена забором из плитняка. Кажется, глухим и каменным он был только с трех сторон, а та сторона, которая выходила на реку не была сплошной. И зимой и летом в доме было тепло. Не жарко и не холодно, а очень комфортно”.
Здание Архиерейского дома являлось признанной архитектурной достопримечательностью Уфы. Так в книжке “Город Уфа”, вышедшей в 1948 году в серии “Архитектура городов СССР“ можно прочитать: “Одним из самых ранних сооружений начала XIX века нужно считать здание бывшего архиерейского дома (ныне детская больница), красиво расположенное на крутом берегу реки Белой и окруженное садом с круглой подъездной площадкой. С наружной стороны нижний этаж его украшен рустами, а верхний – простыми оконными наличниками. С террасы, занимающей весь южный фасад, открываются прекрасные переспективы заречной части города. С левого берега реки Белой этот дом вырисовывается красивым силуэтом”13. Но ни архитектурная, ни историческая ценность не помешала властям принять решение об его сносе. В первой половине 1970-х гг. комплекс строений Архиерейского дома, а так же Консистория и свечной завод были разрушены, для возведения монументального, но безлико-казенного здания обкома КПСС (ныне Дом Правительства, ул. Тукаева, 46).

Примечания
1. Ребелинский Михаил Семенович (1769 – 1815), служил чиновником в Уфе, (в 1797-1803 гг. в Оренбурге). Более 20-ти лет вел дневник, в которые делал ежедневные записи. Дневник в настоящее время хранится в Книжной палате РБ.
2. Ребелинский Андрей Семенович (1754-1811), священник уфимской деревянной Троицкой церкви, до открытия епархии много лет являлся членом Уфимского духовного правления, затем Уфимской духовной консистории.
3. Архив Книжной палаты РБ. Ф.1/1792 (С). Дневник М.С. Ребелинского. Ч. I. Л. 257. Л. 259. Л. 267.
4. Оренбургские губернские ведомости. 1852. № 24. Часть неофициальная. С. 156-157. Государственный исторический музей (Москва). ОПИ. Фонд 450, ед.хр.700. С. 122-124.
5. Чернавский Н. Оренбургская епархия в прошлом ее и настоящем. Выпуск второй. Оренбург, 1901-1902. С. 230.
6. Сомов. М. Описание Уфы. 1864 год. /Оренбургские губернские ведомости. Часть неофициальная. 1864. 25 мая (www.mrodnov.ru).
7. Игнатьев Р.Г. Церкви и престольные праздники в г. Уфе /Памятная книжка Уфимской губернии. Ч. II. Уфа, 1873. С. 61-80.
8. Журнал ”Русский архив”. 1909. Кн. 1. Вып. 2. С.257-263.
9. Златоверховников И.Е. Уфимская епархия. Географический, этнографический, административно-историческйи и статистический очерк. Уфа, 1899. С. 408.
10. Уфимские губернские ведомости. 1904. 4 июля, 8 июля.
11. Уфимские епархиальные ведомости. 1916. № 4. С. 134.
12. Дорога к храму. История религиозных учреждений г. Уфы. Уфа, 1993. С. 47-48.
13. Лермонтов Н., Сахаутдинова М. Город Уфа. Серия: Архитектура городов СССР. М., 1948. С. 18.

Опубликовано в краеведческом сборнике: Уфа: страницы истории. Книга первая. Издание исправленное и дополненное. Сост. М.В.Агеева. Уфа, Инеш, 2015. С. 105- 115.