Category: лытдыбр

Старше - да, мудрее - вряд ли ...

1863 год. Стихи уфимского кафедрального протоиерея Владимира Владиславлева.

До начала XX века, в Уфе и губернии было только два периодических издания – печатавшиеся в Уфе «Оренбургские губернские ведомости» (с 1860-х годов «Уфимские губернские ведомости»), и небольшой журнал «Уфимские епархиальные ведомости», с 1879 года выходивший два раза в месяц. В нем существовал неофициальный отдел, в котором печатались небольшие исторические очерки и зарисовки, воспоминания, а так же литературные опыты духовенства.
Так, в первый же год издания «Уфимских епархиальных ведомостей», в трех номерах (18, 19 и 20-м) были опубликована большая поэма, умершего в 1877 году уфимского кафедрального протоиерея Владимира Федоровича Владиславлева. Это был один из самых уважаемых и образованных уфимских пастырей. Владимир Владиславлев родился в 1819 году во Владимирской губернии в семье священника. После окончания Киевской духовной академии, в 1843 году был назначен профессором словесности в Уфимскую духовную семинарию, в 1847 г. посвящен в сан священника, через год в сан протоиерея, а с 1855 г. и до своей кончины являлся протоиереем уфимского кафедрального Воскресенского собора. Его очень любили и уважали в Уфе, отпевание о. Владимира соборе и погребение проходило при громадном стечении народа, и немалое место среди пришедших занимали воспитанники Духовной семинарии и Мужской гимназии, в которой он был законоучителем более 30 лет.
Владимир Федорович Владиславлев был не только преподавателем словесности в начале своей службы в Уфе, но, несомненно, обладал и литературным талантом. Именно он составил первое по времени сказание об уфимской святыне - чудотворной Богородско-Уфимской иконе Божией Матери, которое было издано в 1870 году отдельной книжкой. Из других литературных сочинений о. Владимира Владиславлева сохранились только его поэтические воспоминания. Так как стихотворный текст был снабжен примечаниями самого автора, скорее всего это была не просто домашняя рукопись, а о. Владимир подготовил ее к изданию, которое состоялось уже после его кончины.


Воспоминания уфимского кафедрального протоиерея
Владимира Феодоровича Владиславлева из своей жизни.

Не шутка это, нет, друзья!
Правдива летопись моя.
Вместо эпиграфа.
I
В селе казенном, не богатом,
В семье не мудрой, простодушной,
На свет родился я щедушный...1;
С утра до вечера кричал,
И в день раз десять умирал2.
Но если суждено тебе судьбою
Сей мир порадовать собою,-
Хворай, как хочешь, не умрешь, -
Болезни все перенесешь…
Мне после тетка говорила,
Что мать сестру3 еще родила,
Такую ж хворую, как я; -
И тем окончилась семья4.
Родная вскоре простудилась, -
И вскоре с жизнию простилась5…
Но мы малютки-сироты
Не помнили ея черты…
Отец чахотку6 нажил вскоре,
И десять лет в тоске и горе
Томился, таял и угас, -
Без всяких средств7 оставив нас…

II
У нас был дед – священник хилый8.
Последния он тратил силы
В борьбе с гнетущею нуждой…
Как скудно жил он, Боже мой!
(Один князь, родом знаменитый,
Дал старику приют забытый, -
Кормил от княжеских щедрот)9.
Оплакав сына10, нас сирот
Он взял к себе на хлеб убогий;
К себе умеренный и строгий,
Умел он баловать детей,
Как мог при скудности своей…
Призвав с небес благословенье,
Он первый книжное ученье
Сестре и мне передавал,
Училъ всему, что только знал11.
(А знаньем не набил он руку;
Он только слышал про науку, -
Сам в школах не был; в старину
Бывало - не чета ему -
Латыни скучной не терпели
И в скучных школах не сидели).

III
У деда дочь была. Она12
Осталась девой, с ним жила;
Свою пожертвовала младость,
Чтобы отца покоить старость;
С прекрасной, любящей душой,-
Была нам матерью родной...
Назвав детьми нас от купели,
Она почти от колыбели
Взяла к себе меня с сестрой...
Потом смерть матери родной
Нас ей вполне усыновила...
Как нас лелеяла, любила!.
За то и мы платили ей
Любовью пламенной детей...
Она и дед.... мы в них имели
Отца и мать, и - не скорбели,
Что Бог отнял у нас родных;
Все наше счастье было в них...
Они, бывало, улыбаясь,
И нашей лаской утешаясь,
Мечтали, в старости своей,
Увидеть счастье наших дней.
И долго старцы толковали,
И много сладкаго мечтали...
О юные года мои!
О радостей святые дни!
Мелькнули вы как сновиденье,
Прошли, как светлое виденье...
Измят я жизнью и борьбой;
Шумели бури надо мной;
Могилы горестных утрат
О жертвах многих говорят;
Хладеет кровь, слабеютъ сиды
И краток путь мой до могилы:
Но и теперь трепещет грудь,
Когда удастся заглянуть
Среди забот, иной порою,
Еще послушною мечтою,
В тот светлый, незабвенный рай,-
В далекий юношеский край...
Какое здесь очарованье!
Какая ясность, обаянье!
Какая свежесть чувствъ и дум,
Наивность жизни, ясный ум!..
Здесь небо кажется другое, -
Неизменимо голубое,
Без бурь, туманов, облаков...
Зеленая кайма лесов,
Луга с прекрасными цветами,
Сады с румяными плодами,
В тени журчащий ручеек,
И ярко золотая нива -
Все дышет прелестью, все диво!..
И люди кажутся не те;
Живут в безпечной простоте,
Глядят с улыбкой нежнымъ взором
Пленяют сладким разговором;
Со всеми дружба и любовь13...

V
Бывало раннею весною,
Еще туманы над землею,
Бежишь в сорочке и босой
На ближний луг; вот солнца зной
Одел его травой, цветами.
Прибег, - и жадными руками
Срываешь травку и цветокъ,
Любуешься и вьеш венок,
Кладеш на детскую головку;
То ловиш Божию коровку;
То смотриш, как ползет червяк,
Казявка, муравей, светляк,
Лепечешь с ними, как с друзьями...
А воздух свежими струями
Тебя ласкает и живит...
Вот тихо бабочка летит,
Порхая низко над цветами,
Иль вьется над тобой кругами,-
Кружишься, ловишь и кричишь,-
И, нарезвившись, в дом бежишь...
Или когда земля ручьями
Вся обольется,...
Как утерпеть, чтоб не бежать
Свое искусство показать
Устроить из камней плотину,
Навоз расчистить, или тину,
Иль слить ручьи въ один проток,
Иль дать ручью желанный ток...
И сколько тут труда, заботы,
И удовольствий и работы!..

VI
Как в жизни юность, так весна -
Пора веселостей одна.
Работы сельские - отрада,
И молодежь имъ очень рада...
То пряжу, то холсты белить,
Копать и рыться и садить;
Повсюду песни раздаются.
И шумно хороводы вьются
Перед вечернею порой,
Когда стада идутъ домой...
На крик баранов круторогих
Толпа мальчишек босоногих
На встречу с прутьями бежит,
Пугаетъ стадо и кричит...
И крик и брань, коров мычанье,
И смех и топот и блеянье -
В концерт нестройный все слилось,
Явилось вдруг и - пронеслось....
Не такъ ли в жизни нашей младость,
Ее порывы, чувства, радость,
Вся декорация страстей,
Мелькая пестротой своей
Какъ здесь, нестройными рядами
Промчится быстро перед нами?..

VII.
Вотъ лето знойное идет,
Пора тяжелая работ.
Но для меня, в сиротской доле,
Не страшно было летом поле.
В версте от нашего села
Деревня с рощею была,
И к ней - прекрасная аллея -
Скучающих бояр затея,-
За рощей маленькій лесок
Шел с версту, две ли на восток;
За ним на север через поле
Чернел верст на сорок иль боле
Дремучий бор - краса лесов,
Приют зверей, родник грибов.
Мне роща нравилась другая
По местности: гора крутая, -
В полугоре былъ ключ живой,
С часовнею над ним святой, -
И тут поляна полукругом,
Где часто сиживал я с другом.
Внизу ручей, - и за ручьем
Опять идет крутой подъем.
Сюда-то в праздники весною
Вся молодеж спешит гурьбою
Веселый хоровод водить
И родникову воду пить.
Бывало раннею порою
Беру корзиночку с собою
И хлеба черного кусок, -
Иду - один, иль с кем - въ лесок.
И набродившись на привольи,
И накричавшись на раздольи,
Грибов иль ягод приношу,-
И – так - все лето провожу.
Когда же с дедом мы ходили, -
Душицу, зверобой косили, -
И, высушив, пивали чай.
Мы не слыхали про Китай...

VIII
И осенью была забота, -
Своя осенняя работа.
Ни огородов, ни садов,
Ни фруктов разныхъ, ни плодов
Заморских стран мы не имели;
Едвали б есть - то их сумели!.
Но вот, что Бог родил для всех,-
Мы брали с родостью: орех,
Наш русский виноград - рябину,
Бруснику, клюкву и калину...
Спешили собирать в запас, -
И это радовало нас...
Когда же на дворе дождливо,
А на душе темно, тоскливо:
Береш Псалтырь, иль Часослов, -
Иль жития Святых отцов, -
И погружаешься весь в чтенье,
И в нем находишь развлеченье.
Хоть мы и жили близь Москвы,
Верст меньше ста; но головы
Своей не мучили питаньем,
Людей незнаемых мараньем. –
Случалось, впрочем, грамотеи
Крылова дедушки затеи
Нам привозили ночитать
Чтоб после; к случаю сказать:
“Какой - то есть Крылов забавный, -
Заставилъ говорить жука,
Собаку, волка, червяка”.


IX.
А что мы делали зимою?..
Сидели дома, иль порою, -
Когда теплей, - катали снег,
Или устроивали бег
С горы высокой, или низкой, -
Смотря по местности, где близко,
В салазках, лодках, на скамьях,
Кто посмелее, - на ногах.
В дому ж не мало дел находиш:
На тальку пряжу переводиш,
Лучину колеш для светца,
Крандашик точиш из свинца, -
То пишеш пропись - изреченье, -
Что – “свет для юношей ученье”...
Столяр чрез сени с нами жил,
Пилил и резалъ и стружил,
Давал мне разных безделушек;
Из них наделал я игрушек
И строил церкви, города –
Без дела не был никогда!..
Любил я очень вечеринки,
Когда сходились в посиделки
Старух пять - шесть, иль молодых.
Мне было любо слушать их...
Вокругъ светца усевшись чинно,
Бывало в вечер очень длинный
За пряжей много говорят -
Про сны, гаданья, про телят,
О кладах, леших, о соленьях,
О всем, что говорят в селеньях...
И ловишь жадно на лету
Рассказа каждую черту.
Внимая полною душою,
Как будто жизнию двойною
Тогда с героями живешь
И до полночи не заснешь...
Вот вам отчет в моих занятьях!
Оне пусты в твоих понятьях,
Рожденный в высшей сфере, друг.
Не спорю. Каждому свой круг
Бог дал. Но я, - вполне счастливый, -
Был сын природы не фальшивый;
В ее объятиях окреп;
И если разумом был слеп, -
Душе покуда не вредило.
Что выше сил ростет, - то хило!

X
Вот год десятый наступил;
И наш ареопаг решил
Мне в школу скоро отправляться,
Быть может там и оставаться.
Настал гульбе моей предел...
Отец задумчиво глядел,
За дело взялся осторожно, -
(Судьбой детей шутить не должно),
Меня сначала испытал;
Открылось: я писал, читал,
Из дедушкиных извлечений
Знал до ста изречений,
Вокабулов десятка два,
По гречески читалъ едва...
Еще бы надо поучиться. -
Нельзя! Закон велит явиться.
При разставаньи - сколько слез,
Тоски и горя перенесъ, -
И вспомнить страшно! Уж дорогой
Я успокоился немного.
Вот город. Здесь нам был родня
Сановник важный для меня,
Правдивый, честный, благородный.
Он дал совет нам превосходный, -
Исполнить в точности закон, -
Воздать начальнику поклон,
Меня подвергнуть испытанью...
Явились...

XI
И вот отрадное явленье!
У всех явилось убежденье,
Что я отлично даровитъ,
Что я достаточно развитъ...
Начальник же от умиленья,
И в духе горнего прозренья,
Отца фамилью изменил, -
Покров во славу обратилъ.
Чтоб дарованья созревали, -
Билет охотно на год дали,
Учиться дома, не шалить,
К экзамену готовымъ быть...
Но дали мне билетъ напрасно.
В конце июня стало ясно,
Что год погиб в пучине зол,
Что ждетъ гуляку зол глагол...
Однако добрый мой родитель, -
Больной и слабый попечитель, -
Кой что дорогой мне сказал:
Иное сам я прочитал, -
И помня опыт, не робели,
Копить познание умели;
К богам сходили на Парнас,
Потом явились смело в класс,
Экзаменъ громко, бойко сдали, -
И снова отпуск на год взяли...

ХII
Но я ошибся в этот раз.
Прошло два месяца, - приказ
Явился строгий и суровый, -
Готовиться к разлуке новой...
Отец нашел, что он - больной
Не может справиться со мной,
И время шло в одном гуляньи,
В пустых забавах и играньи, -
И так решил мне в школе быть,
Как воину в полках служить!..
Фому косого подрядили, -
И снова в путь благословили...
Ох, памятен мне этот путь!
Он должен был перевернуть
Всю жизнь мою, все, убежденья,
Понятья, взгляды, увлеченья…
Войти я должен в мир иной –
В замкнутый, ложный и пустой...
Не скоро свежею душою.
Я с новой свыкнуяся средою.
Да, тина жизни в добрый час
Не скоро втягивает нас...
Но есть гнетущая неволя,
Против которой наша воля
Идти безсильна на пролом,
Когда господствуют кругом
Насмешки, брань, толчки, побои;
И где те славные герои,
Которым удалось не пасть?..
Но школа - жизни только часть.
Взгляните выше - на чертоги,
Где действуют земные боги, -
Как современный человек
Живет в наш просвещенный векъ…
И здесь - общественное мненье
Не есть ли кодекс, уложенье?..
Прошло ученье, - в отчий дом
Явился я другим бойцом, -
Отважным, смелым и хвастливым,
Завистливым, надменным, лживым,
Всю мудрость школы в ход пустил
И всех мальчишек удивил...

ХIII
Известны многим заведенья,
Где тратят время на ученье
“Отсель до этого”. - Блажен,
Кто помнить силой одарен.
Слова учить - легко давалось, -
А что в словах не понималось, -
Не наша в том была вина;
Того хотела старина!
Учители - уж говорить - ли?
По траурной канве - уж шить - ли?..
Иной, как Пифия сказал, -
Понял - ли кто, иль не понял, -
Младое племя виновато;
Что было сказано, то свято!
Другой совсем не толковал,
Одинъ хорош бы, да суровый,
За вещь пустую бить готовый,
Вселял тебе один лишь страх...
Не радость быть в его руках!
К тому ж давал уроков много
И требовал ответа строго...
А впрочем развивались мы;
И наши детские умы
И Рим и Грецию узнали
И их творенья разбирали...
Какое ж чувство вынес я
Из школьной сферы бытия?
Клянусь, друзья, лучем денницы, -
Как будто вышел из темницы!
Механики свинцовый гнет
И ум и волю страшно жмет...
А вечный страх, а брань, угрозы, -
А эти ликторы и лозы?..
О Господи! Прости слепцам
За то добро, что дали намъ!..

XIV
Вот город перед нами,
С церквами, лавками, домами,
Стоит картинно на горе,
При исторической реке.
Начав с ближайшего квартала,
Мы осмотрели все сначала,
Потом храм мудрости нашли,
И сдать экзамен, свой вошли.
В сравненьи с школой это зданье –
Дворец, - художника созданье!..
Особенно обширный зал
Собой невольно поражал
Мои все тешило здесь взоры -
Окошки, люстра, двери, хоры,
Кафедра, стульев рядъ и столъ,
Сукном покрытый, даже пол...
По обе стороны рядами
Стояли парты со скамьями.
Мы - рекруты из разных школ
Сидели чинно. Вдруг вошел
Начальник с грозными очами;
За ним же на расправу с нами, -
Шел тихо массою густой
Наставников различных строй.
Уселись все после молитвы, -
И вот открылось поле битвы...
Глядел я зорко на судей, -
Ну, - наши были сверепей...
А здесь так кротко говорили,
Так ласковы, любезны были.
Лиш двое были не добры;
Слова их колки и грубы,
Сердитые бросали взоры
И заводили с нами споры.
Боялся крепко за себя,
Чтоб к этим не попался я.
Но дело кончилось счастливо
Хоть отвечал и боязливо.
Ведь здесь для насъ девятый вал, -
Кто паном стал, а кто пропал..
Но вотъ конец, - спектакль закрылся
И я в квартиру возвратился…

XV
Опять другая жизнь пошла, -
Тиха, разумна и светла.
Уж я был круглым сиротою,
Отца лишились мы зимою.
Его мне было очень жаль,
В душе жила еще печаль;
Сестра у дедушки осталась,
И рукодельем занималась.
Я здесь тужил о них не раз;
Но время скоро лечитъ нас!
Разнообразныя занятья,
О всем серьезныя понятья,
Научной жизни новый склад,
С привычной жизнию разлад,
Тоску совсемъ изгнали вон,
Как страшный и тяжелый сон...
В годах тридцатых – так - в начале,-
И в третьем, помнится, - недале,
Для бедняков купили дом, -
И я - был первым бурсаком.
Здесь миръ особенный открылся,
Порядок строгий появился;
Прилежным, скромным был привет,
Вниманье, ласка и почет,
Властей такое предпочтенье
Зажгло во мне святое рвенье
Над одноклассников толпой
Стать выше целой головой...
Но - подготовлен был я, мало;
И дело туго шло. сначала;
Что было сил трудиться стал,
И небросал мой идеалъ.
Я разжигал себя сравненьем;
Трудом, упорством и терпеньем
Достиг сознанья наконец,
Что не лишил меня Творец
Прекрасных сильных дарований,
Что я могу достигнуть знаний...
И с каждым днем, как у орла,
Во мне уверенность росла.

ХVI
Что мне сказать о заведеньи,
Среде, наставниках, ученьи?
Мой снисходителен контроль.
И в солнце пятна - есть...
Об этом писано не разъ
Печатно, гласно, напоказ...
Но как ученье ни рутинно,
Нашлись же личности у нас,
В которых разум не погас;
От Формы сущность отличали,
Здоровой пищи вкус познали,
Умели букву обойти
И смысл явлениям найти.
Хвала вам, мужи развитые,
Хвала, вожди передовые!
Вы не слыхали про прогресс,
Но благородно доказали,
Что жизн вы здраво понимали,
И ваши честные труды
Явили добрые плоды!..
Вниманьем вашим ободренный,
Живым участьем окрыленный,
За путеводною звездой
И я пошел прямой тропой.

ХVII
Меж тум, как пылкою душой,
Искал я мудрости одной,
Судьба сестры, моей свершилась.
Звезда счастливая явилась;
Нашелся избранный женихъ.
С любовью обручили их.
Бог сжалился над сиротою;
Скоропостижно - той порою
Священник умер в том селе,
Где родина сестре и мне,
Где наши первые развились силы,
Где дорогия нам могилы.
Едва минуло ей шестнадцать лет,
Лишь распустилася она, какъ цвет,
Как Бог ей дал село родное,
Как бы в награду за былое...
Какую милость для сирот
Явил нежданно Бог щедрот!
Как наши старцы были рады!
Они нечаяли отрады
Устроить участь сироты;
Теперь сбылися их мечты.
С какою радостью спешили,
С какою лаской торопили
Нашить приданое скорей!..
И вот через немного дней
Союз желанный совершился.
Но я тогда в отсутствии томился;
Меня не видела сестра;
У насъ была учебная пора.
Но для меня пришел таки конец ученья.
Я мог уже оставить заведенье;
И даже жребий падалъ мне
С сестрою жить въ одномъ селе...
Конечно старики хотели,
Чтоб я стремился к этой цели,
Чтоб им за горькие труды
Пожать спокойствия плоды,
Жить на свободе и обильно...
Да, искушенье было, сильно!
Но я решился, устоял,
Открыв им свой заветный идеал;
Они заметно потужили, -
Но в дальний путь благословили...

XVIII
Прощай навек родной приют!
Мечты кипучие влекут
Меня, чтоб кончить воспитанье,
Исполнить давнее желанье,
В столицу древнюю отцов,
Под сень евященную святых гробов,
Где жили Божьи человеки,
Где веры нашей колыбель,
Святая прадедов купель...
С какою жаждой молодою,
С какою верою живою,
Я в край далекий полетел!
Москву хоть видел, не смотрел.
Орел и Тула, - да позвольте, -
Весь путь описывать – увольте…
Я только ехал, не смотрел,
Да и смотреть – что не умел!
Одно мне помнится явленье, -
Тепла и ветра измененье.
Лишь въехали в Украину мы,
И показалися волы,
Костюм, наречие – другие,
И степи ровные, прямые;
Пахнуло воздухом другим,
Теплом чарующим, живым…
И небо сделалось синее,
И ночи темные теплее…
Повсюду множество плодов –
Арбузов, дынь и огурцов.
Как жизнь привольна и легка
Под теплым небом казака!
Вот мчатся кони ближе, ближе…
К горам спускаются все ниже…
Широкой лентой средь полян
Сверкнул наш русский Иордан;
И вот столица древней славы –
Наш чудный Киев златоглавый!

XIX
И так о чем назад лет пять
Не смел я и во сне мечтать, -
Своими вижу я очами…
Нельзя и выразить словами,
В каком восторге плавал я,
Как сильно билась грудь моя...
Событью сладкому не верил,
Что путь далекий я намерил;
И думалось невольно мне,
Что Киев вижу я во сне...
Но мой ямщик остановился,—
И я у зданий очутился...
Вот он, Российский нашъ Парнас, -
Рассадник мудрости у нас!
Здесь жили славные витии.
Высокие сыны России;
Быть в списке с ними наравне
Хотелось всей душой и мне!
С другими кончив представленье,
Мы попросили позволенье Святыню Киева почтить,
Места святыя обходить.
С какиъ сердечным умиленьем
И духа трепетным смущеньем,
С молитвою в устах своихъ,
Касался я мощей святыхъ.
Во мраке днем и со свечами
Я робко грешными очами
Взирал на сонм нетленныхъ тел
И дух мой верою горел,
Просил у них благословенья
На высший подвиг просвещенья,
И из пещер на свет дневной
Я вышел с свежею душой...
Красны обители святыя!
И в них святыни дорогие,
В бедах молитвенный оплот.
Недаром к ним иарод идет
Из всех краев Руси безмерной;
Паломник церкви правоверной
От треволнений и забот
Здес утешенье обретет,
Насытит душу чудесами
И освежит ее слезами...

XX
Доколе все не собрались,
Осмотром улиц занялись.
Но вотъ назначены собранья, -
И началися испытанья.
Смутились юные умы,
И страху поддалися мы.
Ведь вот со многими случалось прежде –
Экзамен изменял надежде;
И с униженьем и стыдом
Они печально возвращались в дом...
Недели две шли испытанья;
Явили опыты познания
Мы на бумаге, на словах,
Во всех науках, языках...
Неделя страха, - вдруг решенье..
Я принят - радость, восхищенье!
Теперь я киевский студентъ, -
Лестнейший для меня патент!
Когда тревоги отлетели,
От нас посланья полетели
К друзьям, наставникам, родным,
Где с жаром возвещали им,
Высокопарными словами,
О всем, о всем, что было с нами...
Затем обычной чередой
Пошла наука в ход живой –
Но здесь со всею полнотою
Обширным взглядом, глубиною…
С восторгом ум мой созерцал
Науки светлой идеал,
Ее обширные отделы,
Живую связь частей, пределы,
И ту высокость бытия,
До коей дух развил себя.
И я доволен был собою,
Что перед истиной святою
Заставил замолчать расчет,
Родную связь и пылкость лет.

XXI
Теперь пора мне оглянуться
С кем в этот раз судьба столкнуться
Меня в край дальний привела,
С какими лицами свела.
Десятков семь людей развитых,
Разумных, юных, даровитых, -
Вот наш студенческий кружок, -
Товарищи на долгий срок!..
Хотя мы все – сыны России;
Но были разные стихии
В характерах и племенах,
В крови, в сложенье и речах.
За сладкими плодами знанья
Различные явились званья:
Вот простодушный сибиряк;
С улыбкой хитрою поляк,
Бессильной злобою пылая;
С Кавказа – пламенного края
С горячей кровию грузин;
С сонливой важностью литвин,
Толкующий о древнем праве
И о погибшей давней славе.
Вот бывший, скромный с виду униат, -
На деле жалкий пустосвят,
Как Сикст, накинувший смиренье,
Чтобы найти ключи правленья.
Размашистый великоросс, -
И даровитый малоросс,
Ленивый, вспыльчивый, лукавый,
Искатель должностей и славы.
Вот Бессарабия, Херсон,
И море Черное и Дон,
Здесь представителей имели, -
И все к одной стремились цели…

XXII
Казалось трудным в первый раз
Одну семью сплотить из нас;
Но общность дела, помещенья,
И здравый смысл и уваженье
К тому, что свято чтит народ, -
Что отличает племя, род, -
Не знавшее измен доверье,
Лета и близость отношений,
Услуга, помощь, общий труд –
К сближенью скорому ведут…
И точно, - не прошло полгода,
Как из различного народа
Окрепла добрая семья, -
И мы, друг друга полюбя, -
Зажили искренно, согласно.
И физика толкует ясно,
Что разнородныя тела
Соединяются всегда...
И так довольные наукой,
Доверья общего порукой,
Среди украинских щедрот,
Очаровательных красот,
Мы мирно время проводили,
Учиться мудрости спешили...
Для дела время коротко:
И не видали, как оно
Три года слишком пробежало,
И к окончанью близко стало.
Нельзя сказать, чтобы всегда
Была натянута струна...
Весенней, летнею порою
Природой жили мы одною...
Да и природа - что за диво!
Чтоб описать красноречиво, -
Мне нужно Гоголя перо;
Мое же слабо, неостро.

XXIII
В последний год заботы много.
Все мы внимательно и строго
Уселись за последний трудъ, -
Что диссертацией зовут...
Явились книги, фолианты
Брошюры, глоссы, варианты;
И все источники науки
Переходили в наши руки
Из библиотеки богатой
Библиотекарь тароватый
Был рад проветрить свой архив
В периодический отлив...
Большие шкафы опустели
И вольным ветром освежели…
Прощай природа до поры!
В работу погрузились мы.
Шла репетиция, и дело
У всехъ к экзаменам поспело;
Осталось сдать их, и потом
Ученый получить диплом!
И вот экзамены мы сдали, -
И назначенья ожидали.
Куда идти нам в новый мир
Носить учительский мундир...
Мне в долю выпал край суровый.
В истории - глухой и новый...
Что делать? Надо было жить;
За нами хлебу не ходить...
Забыли вы друзья, как с вами
Я разставался со слезами...
С какой печалью и тоской
Прощался, Киевъ, я с тобой!..

XXIV
В таком печальном настроеньи
Одно мне было утешенье, -
Чрез край родной лежал мой путь.
Еще привел Бог заглянуть
Раз в жизни мне в село родное,
И вспомнить милое былое...
Нежданый гость в краю родном,
С любовью принят былъ я в дом
И зятем добрым и сестрою.
Обняв их с трепетной душою,
С неделю я гостил у них
Средь удовольствий ласк родных…
Рассказ явился за рассказом,
И каждому хотелось разом
В словах поспешных передать,
Что мы успели испытать.
Но радуясь концу ученья,
Они боялись назначенья
Меня от них в далекий край, -
Опять печальное – прощай…
Они, как я, не раз мечтали
Друг к другу близко жить со мной, - и знали,
Что так случалось иногда.
Но мне не выпала судьба,
Как бы в отмщенье, в наказанье,
За прежнее мое желанье, -
Что бы в селе, где мог быть я, -
Товарищ заменил меня.
А я скитальческой судьбою
Навеки разлучен с сестрою…
Объехав с зятем всех родных,
Я деда не нашел в живых.
Два года он уж был в могиле!
Старушка тетка – в крепкой силе –
Была так рада мне, как мать,
Не преставала обнимать.
Но после краткого свиданья,
И сладких слов и обниманья
Пришла пора расстаться мне,
Отдать поклон родной стране.
В последний раз обняв могилы,
Родных, друзей, - тебе, край милый!
С тоской в душе благословил -
И – в путь далекий покатил!..
Вот я живу веленьем рока
В краю далекаго востока...
Уж двадцать лет прошли с тех пор
И я нередко грустный, взор
Бросаю в даль, где за горами
И за широкими реками
Лежит родная сторона...
Как часто снится мне она!..
И время длинными годами,
И жизнь с утратами, скорбями,
И многотрудной службы круг, -
И верный спутник мой и друг –
Тоски по ней не истребили…
Седины голову покрыли,
И не к лицу бы мне мечтать;
Но не могу себя сдержать,
Чтобы совсем уж не питать,
Как изгнанный Адам, о рае,
Тоскливых дум о милом крае...
И мне сладка моя печаль,
Когда, в заветнейшую даль
Украдкою бросаю взоры
Чрез темные леса и горы...
Как сильно бьется грудь моя,
Когда письмо читаю я,
Иль сам пищу, всегда, желая
К ним гостем быть роднаго края!..
Жена счастливее меня;
Ее увидела родня.
А я томлюсь одним желаньем,
И отдаленным упованьем.
Но веры не теряю я;
Придет пора и для меня -
Опять узреть поля родные;
Обнять могилы дорогие, -
И, - можетъ быть, - своей главой.
Лечь рядом с ними на покой?(*)..
1863 г. июня 2-го дня.

(*) Это желание не исполнилось; покойный о. протоиерей Владимир Феодорович Владиславлев скончался в Уфе 1877 г. 2 июня (примечание редакции «Уфимских епархиальных ведомостей»).

Владимирской губернии, Александровского уезда, село Констаитиновское. В нем две каменные церкви и два прихода. Одна церков Сретенская, при коей был священником мой отец, Феодоръ Николаевич Покровский; а другая Архангельская, при коей впоследствии священником определен мой зять, Александр Андреевич Смирнов.
2 Мне говорили, что я не раз был безнадежен для жизни. Сам я чуть помню, что весьма долгое время был слеп. В сильной степени проявившаяся золотуха покрыла сплошною корою и голову, и лице. Помню и чем лечили; мыли голову теплым квасом с смородинными; листьями.
3 Александра Федоровна по муже Смирнова.
4 Крестная мать говорила мне и жене моей, что прежде меня была рождена дочь Анастасия, умершая в младенчестве.
5 Мою мать звали Екатериной Петровной. Она была дочь диакона, какого-то села Московской губернии. И мать и дед мой были из Московской губернии. Последний из села Покровского; посему отец мой и носил фамилию Покровский. Отец моей матери однажды приезжал к отцу в гости и это я - чуть помню.
6 По ветхости дома, в котором родился я, и скончалась мать моя, отец хотел выстроить новый; готовил материал; однажды осенью поехал куда-то купить бревен; по какому-то обстоятельству должен был ночевать в поле. Платья теплого не было; жестоко простудился; стал кашлять; открылась чахотка, строгую диетою он продлил ее на несколько лет и умер 24 янв. 1831 г.
7 После отца остался дом, но его оценили очень низко – всего в 500 р. ассигнац. – деньги ничтожныя! Их я отдал сестре в приданое, а сам не воспользовался ничем. Когда я был в семинарии, прислали мне отцовы сереб. карманные часы, стоящие руб. 5 с.; да и те в бурсе у меня украли. После отца остался целый шкаф тетрадей, писанных по латыни. Он знаток был латыни и кончил курс в Вифанской семинарии в числе первых, по его словам. Ему очень хотелось поступить в Академию (это было при митрополите Платоне); но мой дед не пустил его и сдал ему свое место. До самой смерти своей отец горевал о том, что не дали ему продолжить науки.
8 Николай Феодорович – отец моего отца.
9 Князь Никита Сергеевичъ Долгорукий, владетель двух сел с деревнями - села Богородского, в 7-ми верстах от моей родины на запад, и Опарина, в 4 верстах от Богородского. В первом сел князь выстроил богадельный дом - для старух и устроил церковь при нем, чтобы служить ранние литургии во все праздники и постоянно в пятницу и субботу. Дед и был тут священником. Шло ему следующее жалованье от князя: в год 100 р. ассигн., в месяц ржаной муки два пуда, круп гречнев. 1/ 4пуда, капуста, огурцы, зимою дрова и лучина; также небольшая комната для жилья. Кажется еще по два руб. ассигн. на харч, т. е., говядину. Сначала - несколько летъ - онъ был один при храме; а когда сталъ очень хил и стар - был назначен к нему диакон из заштатных.
10 Дед был настолько еще в силах, что хотел до возраста моей сестры занять приход отца и с этою целию ездил к преосвященному Парфению, который был на кафедре Владимирской больше тридцати лет и знал хорошо все наше семейство. Как ни справедлива была просьба дедушки, - Владыка отказал. Это было по такому случаю. Дед в селе Богородском уже 10 лет жил и заслужил всеобщую любовь своею тихою, скромною жизнию. Князь знал это и ему жалко было расставься с моим дедом. Преосвященный Парфений был очень знаком с князем и для князя делал все, о чем его ни просили. По смерти отца, князь поспешил написать письмо к архиерею, в котором просил оставить у него деда, а сирот предоставить его попечению. Владыка не мог не чувствовать, что его просьба стесняла сирот и отнимала родное место без всякой причины. Тем не менее просьба князя была уважена. Впоследствии владыка сознавал несправедливость, - и когда открылось место священника в родном селе, поспешил утвердить его за сестрою и говорил моей крестной матери, что Бог поправил его ошибку, что ему было совестно, что он из угождения князю лишил места деда, который совершенно легко мог бы пробыть на месте шесть лет; а это и нужно было до совершеннолетия сестры. Вообще же преосв. Парфений оставил после себя всеобщую любовь и благодарность, особенно сирот. Он все меры употреблял устроять их, так что у него сироты были счастливее отцовских детей. Пример, один из бесчисленных, я с сестрою. Я был принят на казенное содержание и он был доволен, что я учился хорошо. Когда нужно было назначить меня вместе с другими в академию, и когда все мы, увлекаемые молодостию, мечтами о Петербурге, так что для разрешения нашего желания прибегли к жребию, кому куда Бог решит ехать; а нужно было послать двоих в Петербургскую, а двоих в Киевскую академии, - тогда жребий пал быть мне в Киевской академии. Это было в последних числах июня 1839 г. Преосвященный Парфений назначил свой выезд по епархии 1-го июля и призвал о. ректора семинарии, ныне (1863 г.) пермского архиепископа Неофита, чтобы узнать от него, какие ученики и в какую академию назначены. О. ректор пересказал о нашем спор и о жребии, - а преосвященный Парфений сказал ему относительно меня, что “воля Божия, указанная жребием, совершенно согласна с моею волею. Я хотел непременно послать его в Киев и без жребия и рад, что так случилось”. После этого мы, избранные, представлялись преосвященному, и он дал мам напутственное благословение и советы. Но вскоре приехал ревизор, ректор московской академии Филарет (Черниговский архиепископ) и хотел было меня оставить для Московской академии, но ему передали волю владыки и так. обр. я назначен в Киев.
11 Когда дед, при жизни отца, переселился в село Богородское, я не захотел отстать от него. Он привязал меня к себ ласкою. Бывало из гостей нам с сестрой непременно в кармане приносил орехов или пряников. Мне было около пяти лет, - и я помню это переселение. Мы приехали зимою и я жил постоянно с дедом, изредка ездил к отцу, то отец к нам. Сестра тоже приезжала гостить, но больше жила у отца. Сначала от скуки начал меня дед учит азбуке, и видя, что я понимаю скоро, занялся серьезно, - но ученье шло легко. После урока мне всегда давали гостинцы. Это поощряло мои успехи и я невидалъ на себе прута. Скоро часовник и псалтир были выучены; стали учиться писать и по латыни кое чему.
12 Анисья Николаевна, мне и сестре крестная мать. Она от первых дней нашей жизни взяла нас в свое попечение, и, так как мы не помнили родной матери, то постоянно и серьезно ее называли матерью. Много она перенесла из-за нас горя; со мной ездила в училище в Дмитрово и во Владимир; не раз бывала у архиерея Парфения и раз, по случаю отказа деду поступить на место моего отца, очень резко говорила со владыкой, который, однакож, называя ее постоянно Николаевной, нисколько не сердился на ее правду, в чем впоследствии, как замечено выше, и сам сознался. Анисья Николаевна была от природы очень остра; юмор ее, которого не сознавала она, сделал ее самой любимой гостьей. Нельзя, бывало, удержаться от хохоту когда она говорит и о серьезных делах. Она была редкий самородок юмора невинного.
13 Это не выдуманная мною идиллия. Я воспитался среди прекрасной местности и среди истинно добрых и простых людей. Прекрасная местность неизгладимо врезалась в мою память и теперь - легко рисуется пред моим воображением. Прекрасно расположенное село, окруженное со всех сторон рощами и лесом - на высоте, откуда виднеются многие села и деревни, производит сильное впечатление на душу, тем более на мою, от природы мягкую и впечатлительную. Где бы ни явилась картинная местность, -невольно волнует мою душу. Уфа, Владимир и в особенности Киев – занимают прекрасные местности. С киевских гор досыта налюбуешься окрестностями. Наша матушка Россия богата подобными ландшафтами. Таковы, между прочим, у нас и Уральские горы. Я был так счастлив, что проезжал мимо их с обеих сторон и пресекал в Златоуст. Сколько здесь великолепных картин, - и величественных и ужасных! Недаром Гумбольд восхищался Уральскими горами. Здесь у нас - своя Швейцария; жаль только, что наши русские, ища за границей изящного и тратя на чужих деньги, не хотят знать добра, которым богата наше любезное отечество. Но уж это в крови русских, которые живут чужим умом и восхищаются по чужому приказанию... Равно и люди, среди которых провел я детство и юность, имели на меня самое отрадное впечатление. Ко многим я был истинно привязан. По счастливому стечению обстоятельств, были в нашем селе прекрасные музыканты - остаток прихоти древних бояр, - был и очень искусный живописец, которые пробуждали мою душу и много содействовали к пониманию прекрасного в звуках и в искусствах. Нечего и говорить, что я особенно любил бывать у них. Кроме этого постоянная связь с Москвой и наплыв новостей всякого рода развивали мою любознательность и пробуждали жажду к познаниям и деятельности; а удаление от черных работ естественно помогало сосредоточиваться в самом себе и развивать ; внутренний мир мыслей и чувствований. Для нежного и пылкого сердца юноши эта школа жизни - хорошая школа; она скорее развивает его силы и, кроме того, снабжает идеалом, который делается меркой и целью жизни. Это я испытал на себе, и только одно это повлекло меня учиться более и более, и развиваться, тогда, как я имел, по сиротству, полную возможность, подобно другим многим, опошлиться в жизни и отупеть умственно и нравственно…
Старше - да, мудрее - вряд ли ...

А.П. Чехов в Уфимской губернии в 1901 году. Часть II.

Свице Я.С. ©
Опубликовано: Вестник Башкирского государственного педагогического университета им. М. Акмуллы. № 4 (23). Уфа, 2010. С. 75-94.


«…Я живу в Аксёнове, пью кумыс»
(о пребывании А.П. Чехова в Уфимской губернии в 1901 году)

Часть II.

Но, не смотря, на довольно сносные условия проживания и эффективность лечения уныло-бездеятельная санаторская жизнь Чехову не понравилась. Об этом свидетельствуют письма писателя из Аксенова. Приведем выдержки из них.

М.П. Чеховой
2 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь в Уфимской губернии, скучно, неинтересно; пью кумыс, который, по-видимому, переношу хорошо. Это кислый похожий на квас напиток. Публика здесь серая, скучная… Здоровье мое сносно, даже пока хорошо: кашель уменьшился, почти нет его.

М.П. Чеховой
4 июня 1901 г.  Аксёново.
… Сегодня она [О.Л.Книппер] уехала в Уфу за покупками. Здесь скучновато, но кумыс вкусный, жарко и кормят недурно. На днях поедем удить рыбу.

А.М. Пешкову (М. Горькому)
4 июня 1901 г.  Аксёново.
…Я живу в Аксёнове, пью кумыс, и во мне прибавилось уже 8 фунтов… Жизнь сытая, но скучная.

М.О.Меньшикову
9 июня 1901 г.  Аксёново.
…Пью кумыс и в одну неделю, можете себе представить, увеличился на 8 фунтов. С февраля мое здоровье немножко свихнулось, я стал сильно кашлять, теперь же, по-видимому, пошло на поправку.

В.М.Соболевскому
9 июня 1901 г.  Аксёново.
…Здесь санатория, пью кумыс помногу; сначала кажется скучно и серо, а потом становится ничего себе.

Е.Я.Чеховой
10 июня 1901 г.  Аксёново.
…Жить здесь не совсем удобно и скучновато, но в общем недурно, и я уже привык.

А.Ф.Кони
12 июня 1901 г.  Аксёново.
…Здесь на кумысе, скука ужасающая, газеты все старые, вроде прошлогодних, публика неинтересная, кругом башкиры, и если бы не природа, не рыбная ловля и не письма, то я, вероятно, бежал бы отсюда.
          В  последнее время в Ялте я сильно покашливал и, вероятно, лихорадил. В Москве доктор Щуровский – очень хороший врач – нашел у меня значительные ухудшения; прежде у меня было притупление только в верхушках легких, теперь же оно спереди ниже ключицы, а сзади захватывает верхнюю половину лопатки. Это немножко смутило меня, я поскорее женился и поехал на кумыс. Теперь мне хорошо, прибавился на 8 фунтов – только не знаю от чего, от кумыса или от женитьбы. Кашель почти прекратился.

М.П. Чеховой
16 июня 1901 г.  Аксёново.
Милая Маша, здесь скука непроходимая, живешь точно в крепости… Я прибавился на 11 ½ фунтов.

А.Ф.Марксу
18 июня 1901 г.  Аксёново
…Сегодня посылаю Вам корректуру (вторую часть) пятого тома.

М.П. Чеховой
20 июня 1901 г.  Аксёново.
…Здесь нет дождей. Кумыс опротивел, хотя все-таки продолжаю его пить. Пью по 4 бутылки в день… Сегодня жарища ужасная, 27 градусов.

В.М.Соболевскому
23 июня 1901 г.  Аксёново.
… Я пью кумыс, но дальше четырех бутылок не пошел, мешает расстройство желудка. Надоело здесь ужасно, живу точно в дисциплинарном батальоне, скучища, хочется удрать; и я, по всей вероятности, удеру отсюда и уже пишу повсюду, чтобы с первого июля письма на мое имя адресовали в Ялту. Вероятно уеду отсюда первого июля. Природа здесь, кстати сказать, чудесная; масса полевых цветов, поверхность гористая, много ручьев, но народ здесь неинтересный, вялый, некрасивый, не поющий; все больше башкиры. И чувствуется скорый, жадный рост трав, так как лето кончается уже в августе, а жить и расти хочется. Садов нет. Охота, по-видимому, дивная; хариусы и форели ловятся в речке.

В.С.Миролюбову
конец июня 1901 г.  Аксёново.
…Весу я прибавил 10 фунтов. Кумыса не пейте в Петербурге, его можно пить только здесь, в восточных губерниях, куда и советую Вам направиться в будущем году.

В своих письмах Антон Павлович сообщал, что “ кумыс вкусный… и кормят недурно”, жить “не совсем удобно… но в общем недурно”, природа “чудесная; масса полевых цветов, поверхность гористая, много ручьев”, упоминал о поездках на так им любимую рыбную ловлю, но постоянно жалуется на скуку санаторской жизни, неинтересную публику, отсутствие газет. Можно отметить, что и здесь он работал. Из санатория Чехов послал А.Ф.Марксу корректуру (вторую часть) пятого тома своего собрания сочинений. Но самое главное здоровье Чехова явно улучшилось. Он писал, что “кашель уменьшился, почти нет его” и уже через две с половиной недели лечения 16 июня в письме сестре сообщает, что прибавил в весе на 11 ½ фунта (более чем на 4 килограмма). Это указывает на действенность методов лечения применявшихся в Андреевском санатории. Улучшению здоровья больных помогали не только целебный кумыс, но и целебный воздух этих мест.
Во время пребывания в санатории Антон Павлович кроме прогулок и поездок по живописным окрестностям совершал поездки в соседние селения и на станцию Аксёново. Уникальные сведения об этом собрал башкирский писатель Кирей Мэргэн, который в 1944 году побывал в санатории им. Чехова и встречался с местными жителями. По их воспоминаниям А.П. Чехов бывал селе Воздвиженка. Ездил он туда по приглашению П. М. Веселова, инспектора московской мужской гимназии. Веселов был зятем помещика Поме­ранцева, в имении жены проводил летние каникулы. Пе­ред домом Чехов сфотографировался вместе с кучером на ходке (эта фотография известна под названием «А. П. Чехов в Аксенове, 1901 г.»). По словам местных жителей, в Воздвиженке было тогда очень красиво: вок­руг лес, большие заросли кустарника, пели соловьи, пой­ма реки была в лесу; от кладбища до горы, что по до­роге в Аксеново, была березовая роща.
Не раз бывал Чехов в деревне Самодуровке (ныне Сосновка), где в то время находилось почтовое отделе­ние. Однажды он был на званом ужине у купца Беляе­ва, в числе многочисленных гостей была и учительница церковно-приходской школы Фаина Васильевна Иванова (Костромина), по ее просьбе Чехов читал перед гостями. Позднее Ф. В. Костромина вспоминала: «Его приезд в наши края был настоящим событием. Мы, учителя земской школы, знали писателя по его произведениям. А вскоре нам посчастливилось познакомиться с ним. Он был частым гостем в школе, у наших учителей. Бы­вало, Антон Павлович поедет на станцию на лошадях, а возвращаться любил пешком, и тогда заходил в шко­лу выпить чашку чая, отдохнуть, поговорить. Беседовать с ним было очень интересно. Речь его была мягкой, насыщенной юмором. Интересовался Чехов вопросами деревенской жизни. Расспрашивал о работе школы, о жизни крестьян. О нем у меня сохранилось самое дорогое воспоминание». Другие старожилы лично не знали Чехова, но помнили высокого мужчину с черной бородкой клинышком, в очках, в черном костюме, белой рубашке с галстуком-бабочкой, в фуражке-шестиклинке. С ним рядом ходила красивая, улыбающаяся дама сред­него роста в белом длинном платье с широким поясом и маленькой сумочкой на шнурке через плечо15.
К большому сожалению, не смотря на улучшение состояния здоровья, не прожив на кумысе предписанного врачами срока в полтора месяца, Антон Павлович через месяц покинул санаторий. Вскоре в Ялте ему опять стало хуже. 20 июля в одном из писем он писал “…Я на кумысе жил хорошо, даже прибавился в весе, а здесь в Ялте, опять захирел, стал кашлять и сегодня, даже немножко поплевал кровью”. 24 июля М. Горькому “…В Аксенове чувствовал себя сносно, даже очень, здесь же, в Ялте, стал кашлять и проч. и проч., отощал и, кажется, ни к чему хорошему не способен”.
Память о пребывании АП. Чехова в Андреевском санатории всегда бережно сохранялась. Антон Павлович любил бывать на горе рядом с санаторием. Здесь на месте столика с сиденьем ещё в 1904 г. была поставлена беседка, а гора стала называться “Чеховской”. В 1913 году преподаватель Уфимского епархиального женского училища А.А.Гуляев, лечившийся здесь,  писал о домике где жил писатель и чеховской скамейке: “С гор открывается прекрасный вид на всю санаторию; можно видеть, между прочим, и тот (крайний) домик, в котором жил лечившийся от чахотки А.П.Чехов. Этот (“Чеховский домик”) стоит у самой степи, откуда одиноко-сиротливо выглядывает скамейка. На ней, говорят, любил сидеть покойный писатель. “Чеховская скамейка”!”16.
          Во  время первой мировой войны Андреевский санаторий был частично занят эвакуированными переселенцами из прифронтовых областей.           В гражданскую войну разграблен и возобновил свою деятельность только в 1927 году. Санаторий имени А.П. Чехова действовал до 1990-х годов. Сейчас здесь расположен Детский оздоровительный лагерь имени А.П.Чехова.

Примечания


  1. Шамаев А.Г. Кумыс. Уфа, 2007. С. 25, 33.

  2. Фёдоров В.К. Письма с “кумыса” / Бельские просторы. 2001. № 7.

  3. Выдержки из писем А.П. Чехова приводятся по изданию: Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. Письма. Апрель 1901 - июль 1902. М.: Наука, 1981.

  4. О.Л.Книппер-Чехова. О А.П. Чехове // Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954. С. 607.

  5. Двухэтажное кирпичное здание уфимского вокзала, построенного в 1886-1888 гг. не сохранилось. Разрушено в конце 1960-х годов.

  6. Каменное здание станции Аксёново, а также несколько деревянных пристанционных зданий сохранились до наших дней.

  7. Шамаев А.Г. Кумыс. Уфа, 2007. С. 25, 33.

  8. Рахимкулов М.Г. От Пушкина до Толстого. Часть первая. XIX век. Уфа, 2009. С. 163.

  9. Кумысные заведения Уфимской губернии в 1902 г. / Уфимский календарь на 1903 г., Уфа, 1903. С. 194.

  10. Курортное дело в Белебеевском уезде Уфимской губернии имело развитую рекламную индустрию, в которой немалое место занимали видовые почтовые открытки. На них изображались санаторные здания, виды природы, сценки из жизни отдыхающих и местного населения.  Большое количество открыток выпускалось в Белебее и Давлеканове, а так же в столичных издательствах. В коллекции известного уфимского филокартиста Виталия Кимовича Фёдорова, находится  собрание “кумысных” открыток. В данной статье представлены некоторые открытки из серии анонимного издателя “Андреевская летняя Кумысолечебная Санатория” из собрания В.К. Фёдорова, опубликованные в издании: Фёдоров В.К. Уфа старинная. Наша история в открытках Уфы и Уфимской губернии. Уфа, 2009.

  11. Доктор Золотницкий В.Н. Путеводитель по кумысолечебным местам. Подробное описание кумысолечебных санаторий, заведений и других мест Самарской, Уфимской и Оренбургской губерний, а также и некоторых других. 1910 г. С. 1.

  12. В одном из писем Книппер к Марии Павловне Чеховой из Аксёнова сохранилось её не очень лесное впечатление от города  “Вот яма-то эта Уфа! Пекло, духота, пыль” [Рахимкулов М.Г. От Пушкина до Толстого…Указ. соч. С. 162-163].

  13. Газизов Ф.Г. Кумысолечебный санаторий им. А.П.Чехова. Уфа, 1981. С. 10.

  14. О.Л. Книппер-Чехова. О А.П. Чехове…Указ. соч. С. 607.

  15. Рахимкулов М.Г. От Пушкина до Толстого… Указ. соч. С. 157.

  16. Гуляев А.А. Очерки кумысолечебных заведений Уфимской губернии. Уфа. 1913.

  17. Газизов Ф.Г. Кумысолечебный санаторий… Указ. Соч. С. 12-13.

Старше - да, мудрее - вряд ли ...

“Я живу в Аксёнове, пью кумыс…”. Чехов в Уфимской губернии.

Опубликовано: Вестник Башкирского государственного педагогического университета им. М. Акмуллы. № 4 (23). Уфа, 2010. С. 75-94.

Янина Свице
В начале XX века Белебеевский уезд Уфимской губернии, особенно в части, распологавшейся вдоль линии Самаро-Златоустовской железной дороги, становится одним из наиболее известных в России мест лечения больных туберкулёзом. Целебный башкирский кумыс в сочетании с благоприятным лесо-степным климатом способствовал полному излечению, или улучшению состояния здоровья многих тысяч больных.
Лечебные свойства кумыса были известны достаточно давно. В 1770 году академик П.С.Паллас писал, что в башкирские степи “съезжался недужный народ из Московии для питья кумыса, так оный большую пользу для здравия имеет”. Уже в эти годы некоторые жители центральных губерний России решались на путешествия в башкирские степи, чтобы пить кумыс, живя или у знакомых или в башкирских поселениях. Из “Семейной хроники” С.Т.Аксакова мы знаем, что в 1790 году его маменька по советам уфимских докторов Зандена, Авенариуса и Клоуса лечилась кумысом сначала в имении татарского помещика Алкина, расположенного на р. Дёме, а затем в деревне Сергеевке недалеко от Уфы.
В 1858 году врачом Н.В.Постниковым недалеко от Самары был открыт первый в России кумысный санаторий. В Уфимской губернии лечение кумысом стало доступным более широкому кругу больных только 1860-х годах, после открытия пароходного пассажирского сообщения по реке Белой. Листая подшивки “Уфимских губернских ведомостей” за 1870-е годы можно встретить рекламные объявления первых кумысолечебных заведений. Например: "г. Уфа. Кумыз на лето 1878 года от имама З. Максютова. Долгом считаю довести до сведения гг. потребителей приготовляемого мною кумыза, что местность, где я занимался этим делом около 10-ти лет, на Архиерейском хуторе [находился в районе современного аграрного университета], ныне, по случаю открытия там, спичечной фабрики, в гигиеническом отношении может измениться настолько, что я нашелся вынужденным совершенно оставить эту местность. Вследствие чего, с нынешнего сезона, я для этой цели заарендовал, на несколько лет, подгородную дачу г. землевладельца статского советника В.А.Новикова".
После открытия в 1888 году Самаро-Златоустовской железной дороги добраться до кумысных мест стало ещё проще. Лучшим из них стала долина реки Дёмы, где вдоль линии железной дороги между станциями Аксаково и Давлеканово простиралась Белебеевская возвышенность - открытое лесостепное нагорье, с благоприятным сухим климатом. Устраиваясь на лечении, кумысники расселялись по ближайшим к станциям деревням и покупали целебный напиток у башкир. Первая кумысолечебница в Белебеевском уезде была открыта в 1890 г. при станции Аксаково внучкой С. Т. Аксакова - Ольгой Григорьевной Аксаковой. В начале XX века в этих местах уже находились десятки кумысных санаториев, лечебниц, заведений, кроме того, как и раньше, по деревням ежегодно селились тысячи “диких” кумысников. Именно в Белебеевском уезде Уфимской губернии летом 1901 года лечился кумысом Антон Павлович Чехов.
В мае 1901 г. Чехов приехал из Ялты в Москву. Здоровье его продолжало ухудшаться. Пройдя обследование у известного терапевта В.А. Щуровского, 20 мая 1901 г. Антон Павлович написал сестре “Ну-с, был я у доктора Щуровского. Он нашел притупление и слева и справа, справа большой кусок под лопаткой, и велел немедленно ехать на кумыс в Уфимскую губернию, если же кумыса я не буду переносить, то – в Швейцарию. На кумысе скучнейшем и неудобном, придется пробыть два месяца”. Чехов как врач, видимо, хорошо понимал всю серьезность своего состояния, но ехать на кумыс ему явно не хотелось. И, вероятно, он не очень верил в действенность лечения. В письмах этого периода можно прочитать “…я должен ехать на кумыс. Это всё равно, что ехать в ссылку”, “ехать на кумыс гораздо скучнее, чем читать дамского сочинения роман”. Тем не менее, он решил ехать в Уфимскую губернию. Поездке предшествовало важное для Чехова событие, 25 мая он женился на Ольге Леонардовне Книппер. Обвенчавшись, супруги почти сразу же отправились на железнодорожный вокзал. Чеховы решили добираться до кумысолечебного санаторий таким маршрутом: сначала ехать по железной дороге до Нижнего Новгорода, потом пароходом до Уфы, по железной дороге от Уфы до станции Аксёново, и уже на лошадях 10 верст до санатория. 26 мая они прибыли в Нижний, где один день гостили у Максима Горького. Дальнейшая поездка на пароходе сложилась не совсем удачно. У впадения в Каму реки Белой 28 мая им пришлось сойти на пристани Пьяный Бор, и ждать бельского парохода. В Пьяном Бору Антон Павлович, написал несколько писем. Вот выдержки из них.

М. Горькому.
“Милый Алексей Максимович, я чёрт знает где, на Пья¬ном Бору и буду сидеть здесь до 5 часов утра, а теперь только полдень!! Долгополов взял билеты до Пьяного Бора, между тем нужно было брать только до Казани и здесь пересаживаться на пароход, идущий в Уфу. Сижу на при¬стани, в толпе, рядом кашляет на пол чахоточный, идет дождь — одним словом, этого я Долгополову никогда не прощу…Моя супружница шлет Вам привет и низко кланяется. Сидеть здесь, в Пьяном Бору — о, это ужасно, это по¬хоже на мое путешествие по Сибири... Днем еще ничего, а каково-то будет ночью!”.

А. И. Зальца.
“Милый Александр Иванович… я со своей супругой попал чёрт знает куда. Сидим в Пьяном Бору, на берегу Камы и ждем парохода, который придет сюда не ранее 5 час. утра, а теперь 8 вечера, сидим же мы тут с 12 дня. В Пьяном Бору, а не пьяны…Обстановка здесь ужасная”.

М П. Чеховой
“Милая Маша, выехали мы на кумыс, но взяли не такой билет, какой нужно, и вот сидим в Пьяном Бору Вятской губ<ернии>, сидим с 12 час. дня и будем сидеть так до 5 час. утра, ждать парохода. Погода прескверная. Сидим в избе. По приезде в Аксеново я буду писать тебе, а ты пиши мне непременно, поподробней, как живете и какова погода в Ялте. Супружница моя здорова и всё смеется. Едим со¬леную севрюжину. Если в Аксенове я не приохочусь к кумысу, то придется ехать в Ялту, а потом в Швейцарию. Здоровье мое гораздо лучше, чем было”.

Ольга Леонардовна Книппер позже вспоминала. “У пристали «Пьяный бор» (Кама) мы застряли на целые сутки и ночевали на полу в простой избе, в несколь¬ких верстах от пристани, но спать нельзя было, так как неизвестно было время, когда мог прийти пароход на Уфу. И в продолжение ночи и на рассвете пришлось несколько раз выходить и ждать, не появится ли какой пароход. На Антона Павловича эта ночь, полная отчужденности от всего культурного мира, ночь величавая, памятная ка¬кой-то покойной, серьезной содержательностью и жутко¬ватой красотой и тихим рассветом, произвела сильное впе¬чатление, и в его книжечке, куда он заносил все свои мысли и впечатления, отмечен «Пьяный бор»1.
Дождавшись наконец парохода Антон Павлович и Ольга Леонардовна поплыли по реке Белой до Уфы. 30 мая Чехов писал сестре: “…Мы плывем в Уфу по реке Белой. Жарко”. Два года спустя 30 октября 1903 года Чехов в письме напомнил Ольге Леонардовне об этой поездке: ”…А вот к Ялте не могу привыкнуть. В хорошую погоду казалось, что все хорошо, а теперь вижу – не дома! Точно я живу теперь в Бирске, том самом, который мы с тобой видели, когда плыли по Белой”. 31 мая рано утром Чеховы наконец прибыли в Уфу, на Сафроновскую пристань, и вероятно сразу же поехали на железнодорожный вокзал. Чеховы предполагали уехать в Аксёново ранним, шестичасовым поездом, но недалеко от Уфы произошло крушение состава, и в ожидании поезда задержались до двух часов дня. Возможно, что бы скоротать время они совершили поездку в город. Наконец через неделю после отъезда из Москвы 31 мая во второй половине дня Антон Павлович и Ольга Леонардовна добрались до станции Аксёново. Поезд из Уфы до Аксёнова шел 6 часов. Ещё последние 10 верст до кумысолечебницы Чеховым пришлось проехать на лошадях.
Андреевская санатория (именно так назывались эти заведения в те времена) была открыта в 1898 году на средства, проживавшего в Киеве действительного статского советника Михаила Исидоровича Дурилина, в память умершего от туберкулеза его брата Андрея. Некоторые исследователи склонны считать, что Андреевская санатория была примитивной и неудобной. Но это было не совсем так. Во время прибивания здесь А.П.Чехова лечебница считалось одной из лучших в Уфимской губернии. Приведем описание санатория из “Уфимского календаря на 1903 год”, где был опубликован очерк “Кумысные заведения в Уфимской губернии в 1902 году”.
“Следующая ст. Аксёново, верстах в десяти от которой устроена Андреевская санатория М.И.Дурилина, находится в Гайныямакской волости Белебеевского уезда. Это заведение г. Дурилина может служить по внутреннему устройству примерным в санитарном отношении для всех кумысолечебных заведений. Всё заведение состоит из 40 домиков, из которых каждый разделен на две квартиры, выходящих на одну общую для обеих квартир террасу. Величина каждого номера в домике 66 арш, при 4-х арш. высоты [площадь каждого номера ~ 18 м2, высота ~ 2,85 м2]. Все домики расположены по склону горы в виде буквы П. Кроме этих небольших домиков, находится ещё два больших дома в 10 комнат каждый. Каждый номер снабжен печью, стены же номеров обиты пока шведским картоном, по которому производится побелка. Все номера обставлены железными кроватями с обыкновенными матрацами и волосяными надматрацниками, столами, стульями и шкафами. Все кумысники находятся в этом заведении на полном пансионе за 100 руб. в месяц (квартира, обед из 3 блюд и завтрак из 2 блюд, чай утром и вечером), кумыс же по 10 к. бутылка. Все кумысники столуются в общей столовой, вместе с которой в том же здании помещаются библиотека, музыкальная комната, бильярд и буфетная. Имеется так же при заведении прекрасно обставленная ванная и души. Стол в санатории обязательно общий, и только в крайнем случае, в виду очень болезненного состояния пациента, допускается разноска пищи по номерам.
Кумыс приготовляется под непосредственным наблюдением директоров гг. Варавко, знатоков в этом деле, благодаря чему постоянно можно получать различные сорта кумыса и не по одному только этикету на бутылках, что очень часто бывает в других кумысолечебных заведения. Всех дойных кобылиц в заведении 106 на 100 человек кумысников. Кобылицы пасутся на принадлежащих санатории лугах (приблизительно десятин 500). Способ приготовления кумыса бутылочный. Врачебная помощь в заведении организована прекрасно: кроме директоров-врачей Варавко, приглашены два студента медика старшего курса и две сестры милосердия. При заведении находится порядочная аптека, так, что в лекарствах не ощущается нужды. Как врачебные советы, так и лекарства, не оплачиваются особою платою. К развлечениям заведения можно отнести: библиотеку (около 500 томов), рояль, бильярд. Санатория открывает свой сезон с начала мая и заканчивает в середине августа”9.
Вот ещё одно описание санатория где лечился А.П. Чехов, но более позднего времени – за 1910 год.
“Уфимская губерния. Андреевская кумысолечебная санатория. Сезон с 15 мая по 15 августа. Это заведение находится в 9 верстах от ст. Аксёново”, Самаро-Златоустовской жел. дор., в Белебеевском уезде Уфимской губернии. Хотя это заведение и причисляется к кумысолечебным и здесь существует кумысолечение, но оно совсем особого рода. Это прежде всего санатория. Лечение кумысом составляет здесь только один из целого ряда физио-терапевтических средств, при том под обязательным руководством и контролем врача-специалиста и сверх того, при строгой индивидуализации лечебных приемов и при строгом санитарном контроле всех отраслей хозяйства и всего благоустройства.
Санатория совершенно чужда какой-либо коммерческой цели и до некоторой степени носит благотворительный характер: здесь имеются полуплатные и совсем бесплатные пансионеры. Мы слышали, что до сих пор г. Дурилиным затрачено на заведение около 150 тыс. руб. и только за последние два года оно стало окупать свои расходы и даже немного давать прибыли. До настоящего времени все участие г. Дурилина в жизни этой санатории ограничивалось только денежными субсидиями на нее, а дело всецело поручено было приглашенному на правах директора с самыми широкими полномочиями врачу, каковым последние 6 лет состоит доктор Аркадий Николаевич Рубель (из. С.-Петербурга).
Местность. Санатория расположена на опушке березового леса, на пригорке, где прорублена широкая просека, углубляясь в лес в виде буквы “П”. Кругом санатории много красивых пейзажей: тут есть и высокие горы и густые леса и пространные степи. Лес состоящий из дуба, березы и липы, между просек разрежен и расчищен под парк и создает защиту от степных ветров и палящих лучей солнца, а липы во время цветения дают аромат. Пригорок, где расположена санатория, имеет скат в 3 стороны и влага на нем не задерживается, чем гарантируется сухость почвы. Вообще воздух здесь сухой, климат чисто континентальный – суровая зима, жаркое лето, днем палящий зной, а вечером прохлада.
Помещения для больных состоит из отдельных домиков с двумя совершенно изолированными комнатами и с отдельными в каждой комнате печами. Каждая комната вместимостью в 7,3 куб. саж. (6,756,54,5 арш.) белится ежегодно известкой. Вокруг каждого домика идет крытая, на колоннах терраса, шириной в 2 ½ арш. по переднему фасаду и 2 арш. по боковым, а у задней стены для каждой комнаты – отдельный клозет-ведро с торфяной засыпкой. Всех домиков 50. Из них 40 расположены в три ряда по просеке в виде буквы “П”, с расстоянием друг от друга от 3 до 5 сажень и 10 – на открытой местности, называемой степной. Меблировка комнат: кровать, матрац и волосяной наматрацник, платяной шкаф с отделением для белья, ночной столик со шкафом, умывальник, стол, 2 венских стула, на террасе складное кресло chaise longue. Мягкая мебель совершенно устроена. Подушки постельное белье пансионеры имеют свои. Из каждой комнаты – электрический звонок в помещение прислуги. В одном из таких домиков №№ 79-80 жил известный покойный писатель-врач, Антон Павлович Чехов. Недалеко от этого домика в степи сохранилась скамейка, прозванная “Чеховской”, на которой А.П. любил сидеть. В центре санатории, на полянке - курзал; в нем общие: столовая, гостиная с библиотекой, бильярдная и буфетная. В гостиной – пианино. Вокруг курзала со всех сторон – широкая открытая галерея. Для отвода помоев и жидких отбросов из кухни устроены канализационные трубы.
Довольствие здесь состоит из утреннего чая или кофе с хлебом, маслом, молоком и яйцами, завтрак из 2 горячих блюд, обеда из 3 блюд и вечернего чая с молоком хлебом и маслом. В промежутках – кумыс. Сырые продукты: мясо, молоко, зелень и т.п. преимущественно из собственного имения. Питьевая вода подается посредством центрального водопровода из ключей. Кумыс выделывается из молока из собственных и арендованных кобылиц киргизской породы под наблюдением врача-директора. Для кобылиц имеется собственное в 250 десятин степное ковыльное пастбище.
Врачебная помощь оказывается бесплатно. Медицинский персонал составляют: два врача (врач-директор и его ассистент), студент-медик или медичка и две фельдшерицы. На них лежит наблюдение за больными, контроль над приготовлением кумыса, пищи т.п.; санитарный надзор за гигиеническим содержанием и дезинфекцией помещений и вещей санатории, за мытьем посуды, стиркой белья и мн. др. Каждый легочный больной должен иметь при поступлении или приобрести за особую плату в санатории карманную плевательницу и аккуратно ею пользоваться, иначе рискует лишится места в санатории. Для врачебной службы имеется большой дом (в 10 комнат). Здесь приемные врачей, лярингоскопический кабинет, лаборатория для микроскопических и химических исследований, аптека, перевязочная, две лазаретные комнаты и т.д. В отдельном здании имеется 4 ванные и души для пользования больных.
По словам одной из моих пациенток, жившей два сезона в Андреевской санатории, день обыкновенно проводится таким образом. Встают больные рано, часов в 6-7. До утреннего чая, который бывает от 8-9 ½ час. утра большинство успевает выпить 1-2 бутылки кумыса и совершить небольшую прогулку. После чая до 11 часов идет взвешивание тех болных, которых пришла очередь, для определения их веса. Прогулка пансионеров вне пределов санатории, поездки в окрестности и т.п. допускаются только с ведома и разрешения врачей. До обеда (6 час. веч.) с перерывом на завтрак бывает прием больных врачом, как вновь прибывших, так и старых. Кроме того, врач-директор А.Н.Рубель с 10 до 11 час. утра успевает навестить каждого больного в его помещении. Питье кумыса заканчивается в 5 часов вечера, т.е. за 1 час до обеда. Вечерний чай в 8 часов вечера. После него многие больные остаются в курзале, проходят в гостиную, библиотеку, где занимаются чтением, игрой в шашки, на пианино. Иногда собственными силами пациентов устраиваются маленькие домашние концерты с пением и игрою на музыкальных инструментах. Раза 2-3 в сезон бывают заезжие артисты. В 10 часов вечера курзал запирается и все уходят в свои помещения и ложатся спать. Некоторые сидят у себя до 11 часов, но после этого времени обязаны все быть в постели. Общий отзыв о санаторской жизни, а главное о врачебной помощи, образцово здесь поставленной, и о ее директоре А.Н.Рубеле самый теплый, самый хороший.
При всех положительных данных, справедливость требует сказать, что выбор места под санаторию С.М.Варавкой сделан очень неудачно, а равно неудачно и самое расположение ее на участке. Благодаря сравнительной низости места с окрестными горами и соседству с малоразреженным лесом, по вечерам в санатории нередко отзывает холодом, особенно в дождливую и пасмурную погоду начиная с конца июля. Затем здесь мало вентиляции парка, во многих домиках мало света, а ближние горы имеют очень крутые подъемы. Но не будем строги к инициатору санатории, доктору С.М.Варавке (и скажем здесь ему большое спасибо), сумевшему привлечь г. Дурилина на доброе дело – устройство первой такой санатории с кумысом.
Плата. Нормальным сроком лечения в санатории считается полуторамесячный. За помещение, полное содержание, врачебное наблюдение, анализы, лекарства, ванны (без кумыса):
а) с одного лица в комнате 120 руб.
б) с двоих в одной комнате по 105 руб.
Провожатые в одной комнате с больными платят по 3 руб. в сутки.
За кумыс отдельная плата – 18 коп. за шампанскую бутылку. Стирка носильного и пастельного белья за счет пансионера в санаторской прачечной по городской таксе. Поездки в колясках и верхом в ближайшие окрестности - особая плата по часам”2.
Приведенные сведения говорят о том, что Андреевская санатория в то время когда здесь лечился Антон Павлович Чехов была достаточно благоустроена.
Подробности о жизни Чеховых на кумысе сохранились в переписке писателя, воспоминаниях О.Л.Книппер и её письмах.
Так 7 июня 1901 года она сообщала Марии Павловне Чеховой “Сегодня неделя, что мы здесь. Антон сегодня вешался и, представь, прибавил 8 фунтов. Он пьет уже 4 бутылки и пьянеет, много спит, много ест. Острит, шутит, одним словом, прелесть! …На днях я ездила в Уфу покупать супругу моему по¬душку и простыни и ночные рубашки. Вот яма-то эта Уфа! Пекло, духота, пыль! Потеряла целые сутки, вечером зашла в театр, просмотрела два акта «Старых годов» - больше не высидела! Вчера мы с Антоном и здешним доктором Варавкой смотрели, как ловят рыбу бреднями, попалась большая форель среди другой рыбы. Завтра идем с удочками. Речонка маленькая, но живописная. Антон сидит, болтает с кадетнком из Питера, славный мальчик, но заика, бедный. Общество неважное. Мы по¬балтываем все-таки. Антон срамит меня, что я так дую молоко, стаканов по шести”3.
В 1952 году дирекция санатория им. А.П.Чехова обратилась к Книппер с приглашением посетить санаторий, но она по состоянию здоровья приехать не могла, и выслала несколько фотографий и свои воспоминания. В них она писала. “25 мая 1901 года в Москве состоялось наше вен¬чание с Антоном Павловичем. Сразу же после этого мы выехали в Уфимскую губернию, где Антон Павлович хотел попробовать лечение кумысом. Мы проехали по Волге, Каме, Белой до Уфы, откуда часов шесть ехали по железной дороге до станции Аксёново, вблизи ко¬торой расположен санаторий. Там с 1-го июня мы и по¬селились.
В те времена этот санаторий был очень примитивен, конечно, ничем не был похож ни на одну из наших сов¬ременных здравниц. В центре усадьбы стояло большое деревянное одноэтажное здание, в котором размеща¬лась столовая. Там мы завтракали, обедали, ужинали. До сих пор с улыбкой вспоминаю ритмичный топот бо¬сых пяток здоровых краснощеких девушек, беспрерыв¬но бегавших из кухни в столовую с блюдами и посу¬дой.
Мы с Антоном Павловичем поместились в неболь¬шом деревянном домике (скорее беседке) на две крошечных комнатки-кабинки. В каждой было по одному столу, стулу и кровати. Причем, как оказалось, по¬душки и постельное белье мы должны были привезти с собой, так как казенного инвентаря там не полага¬лось. Мне пришлось на другой же день ехать в Уфу и покупать подушки, простыни, наволочки и пр. мело¬чи12. Кровать для Антона Павловича была очень корот¬ка, он, как известно, был высокого роста. Для того, чтобы ему было удобней спать, я каждый вечер подстав¬ляла к кровати табуретку, на которую он и просовы¬вал свои ноги сквозь спинку кровати.
Но все эти неудобства жизни в первобытном, при¬митивном санатории искупались чудесной природой, воздухом, кругом были дубовые леса, зеленая соч¬ная трава, ароматные полевые цветы. Антону Павло¬вичу нравились длинные тени по степи после шести ча¬сов вечера, фырканье лошадей в табуне. С удоволь¬ствием бродили мы по окрестностям санатория. Антон Павлович очень любил рыбную ловлю, и од¬нажды мы ездили на разведку на реку Дема. Эти чу¬десные места невольно вызвали в памяти замечатель¬ные описания Аксаковым природы в его произведени¬ях. Но рыбачить Антону Павловичу там так и не при¬шлось, уж очень далеко было ездить туда от санатория.
Кумыс Антону Павловичу вначале понравился, он стал его пить до четырех бутылок в день, но затем на¬доел. Будучи вообще по натуре постоянным непоседой, и в то же время противником собственного санаторно¬го лечения, Антон Павлович не дожил положенного шестинедельного срока, и мы через месяц покинули са¬наторий и выехали в Ялту. Потом на юге мы нередко вспоминали о жизни в Аксенове, о замечательной природе этих мест”4.
О жизни в Андреевском санатории О.Л. Книппер, так же написала в своих воспоминаниях о Чехове, изданных в 1952 году. “В Аксенове Антону Павловичу нравилась природа, длинные тени по степи после шести часов, фырканье ло¬шадей в табуне, правилась флора, река Дема (Аксаковская), куда мы ездили однажды на рыбную ловлю. Сана¬торий стоял в прекрасном дубовом лесу, но устроен был примитивно, и жить было неудобно при минимальном ком¬форте. Даже за подушками пришлось мне ехать в Уфу. Кумыс сначала пришелся по вкусу Антону Павловичу, но вскоре надоел, и, не выдержав шести педель, мы отпра¬вились в Ялту через Самару, по Волге до Царицына и на Новороссийск. До 20 августа мы пробыли в Ялте. Затем мне надо было возвращаться в Москву: возобновлялась театральная работа.
Нужно помнить, что эти воспоминания Книппер писались с явной оглядкой на то, что царский санаторий не мог быть хорошим “и ничем не был похож ни на одну из наших сов¬ременных здравниц”. Но фактические материалы, приведенные выше, позволяют сказать, что, например, домик с террасой, с двумя 18-ми метровыми комнатами, с высотой потолка около 3-х метров, вряд ли можно назвать беседкой “на две крошечных комнатки-кабинки”. Но, не смотря, на довольно сносные условия проживания и эффективность лечения уныло-бездеятельная санаторская жизнь Чехову не нравилась. Об этом свидетельствуют письма писателя из Аксенова. Приведем выдержки из них.

М.П. Чеховой
2 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь в Уфимской губернии, скучно, неинтересно; пью кумыс, который, по-видимому, переношу хорошо. Это кислый похожий на квас напиток. Публика здесь серая, скучная… Здоровье мое сносно, даже пока хорошо: кашель уменьшился, почти нет его.

М.П. Чеховой
4 июня 1901 г. Аксёново.
… Сегодня она [О.Л.Книппер] уехала в Уфу за покупками. Здесь скучновато, но кумыс вкусный, жарко и кормят недурно. На днях поедем удить рыбу.

А.М. Пешкову (М. Горькому)
4 июня 1901 г. Аксёново.
…Я живу в Аксёнове, пью кумыс, и во мне прибавилось уже 8 фунтов… Жизнь сытая, но скучная.

М.О.Меньшикову
9 июня 1901 г. Аксёново.
…Пью кумыс и в одну неделю, можете себе представить, увеличился на 8 фунтов. С февраля мое здоровье немножко свихнулось, я стал сильно кашлять, теперь же, по-видимому, пошло на поправку.

В.М.Соболевскому
9 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь санатория, пью кумыс помногу; сначала кажется скучно и серо, а потом становится ничего себе.

Е.Я.Чеховой
10 июня 1901 г. Аксёново.
…Жить здесь не совсем удобно и скучновато, но в общем недурно, и я уже привык.

А.Ф.Кони
12 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь на кумысе, скука ужасающая, газеты все старые, вроде прошлогодних, публика неинтересная, кругом башкиры, и если бы не природа, не рыбная ловля и не письма, то я, вероятно, бежал бы отсюда.
В последнее время в Ялте я сильно покашливал и, вероятно, лихорадил. В Москве доктор Щуровский – очень хороший врач – нашел у меня значительные ухудшения; прежде у меня было притупление только в верхушках легких, теперь же оно спереди ниже ключицы, а сзади захватывает верхнюю половину лопатки. Это немножко смутило меня, я поскорее женился и поехал на кумыс. Теперь мне хорошо, прибавился на 8 фунтов – только не знаю от чего, от кумыса или от женитьбы. Кашель почти прекратился.

М.П. Чеховой
16 июня 1901 г. Аксёново.
Милая Маша, здесь скука непроходимая, живешь точно в крепости… Я прибавился на 11 ½ фунтов.

А.Ф.Марксу
18 июня 1901 г. Аксёново
…Сегодня посылаю Вам корректуру (вторую часть) пятого тома.

М.П. Чеховой
20 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь нет дождей. Кумыс опротивел, хотя все-таки продолжаю его пить. Пью по 4 бутылки в день… Сегодня жарища ужасная, 27 градусов.

В.М.Соболевскому
23 июня 1901 г. Аксёново.
… Я пью кумыс, но дальше четырех бутылок не пошел, мешает расстройство желудка. Надоело здесь ужасно, живу точно в дисциплинарном батальоне, скучища, хочется удрать; и я, по всей вероятности, удеру отсюда и уже пишу повсюду, чтобы с первого июля письма на мое имя адресовали в Ялту. Вероятно уеду отсюда первого июля. Природа здесь, кстати сказать, чудесная; масса полевых цветов, поверхность гористая, много ручьев, но народ здесь неинтересный, вялый, некрасивый, не поющий; все больше башкиры. И чувствуется скорый, жадный рост трав, так как лето кончается уже в августе, а жить и расти хочется. Садов нет. Охота, по-видимому, дивная; хариусы и форели ловятся в речке.

В.С.Миролюбову
конец июня 1901 г. Аксёново.
…Весу я прибавил 10 фунтов. Кумыса не пейте в Петербурге, его можно пить только здесь, в восточных губерниях, куда и советую Вам направиться в будущем году.

В своих письмах Антон Павлович сообщал, что “ кумыс вкусный… и кормят недурно”, жить “не совсем удобно… но в общем недурно”, природа “чудесная; масса полевых цветов, поверхность гористая, много ручьев”, упоминал о поездках на так им любимую рыбную ловлю, но постоянно жалуется на скуку санаторской жизни, неинтересную публику, отсутствие газет. Можно отметить, что и здесь он работал. Из санатория Чехов послал А.Ф.Марксу корректуру (вторую часть) пятого тома своего собрания сочинений. Но самое главное здоровье Чехова явно улучшилось. Он писал, что “кашель уменьшился, почти нет его” и уже через две с половиной недели лечения 16 июня в письме сестре сообщает, что прибавил в весе на 11 ½ фунта (более чем на 4 килограмма). Это указывает на действенность методов лечения применявшихся в Андреевском санатории. Улучшению здоровья больных помогали не только целебный кумыс, но и целебный воздух этих мест.
Во время пребывания в санатории Антон Павлович кроме прогулок и поездок по живописным окрестностям совершал поездки в соседние селения и на станцию Аксёново. Уникальные сведения об этом собрал башкирский писатель Кирей Мэргэн, который в 1944 году побывал в санатории им. Чехова и встречался с местными жителями. По их воспоминаниям А.П. Чехов бывал селе Воздвиженка. Ездил он туда по приглашению П. М. Веселова, инспектора московской мужской гимназии. Веселов был зятем помещика Поме¬ранцева, в имении жены проводил летние каникулы. Пе¬ред домом Чехов сфотографировался вместе с кучером на ходке (эта фотография известна под названием «А. П. Чехов в Аксенове, 1901 г.»). По словам местных жителей, в Воздвиженке было тогда очень красиво: вок¬руг лес, большие заросли кустарника, пели соловьи, пой¬ма реки была в лесу; от кладбища до горы, что по до¬роге в Аксеново, была березовая роща.
Не раз бывал Чехов в деревне Самодуровке (ныне Сосновка), где в то время находилось почтовое отделе¬ние. Однажды он был на званом ужине у купца Беляе¬ва, в числе многочисленных гостей была и учительница церковно-приходской школы Фаина Васильевна Иванова (Костромина), по ее просьбе Чехов читал перед гостями. Позднее Ф. В. Костромина вспоминала: «Его приезд в наши края был настоящим событием. Мы, учителя земской школы, знали писателя по его произведениям. А вскоре нам посчастливилось познакомиться с ним. Он был частым гостем в школе, у наших учителей. Бы¬вало, Антон Павлович поедет на станцию на лошадях, а возвращаться любил пешком, и тогда заходил в шко¬лу выпить чашку чая, отдохнуть, поговорить. Беседовать с ним было очень интересно. Речь его была мягкой, насыщенной юмором. Интересовался Чехов вопросами деревенской жизни. Расспрашивал о работе школы, о жизни крестьян. О нем у меня сохранилось самое дорогое воспоминание». Другие старожилы лично не знали Чехова, но помнили высокого мужчину с черной бородкой клинышком, в очках, в черном костюме, белой рубашке с галстуком-бабочкой, в фуражке-шестиклинке. С ним рядом ходила красивая, улыбающаяся дама сред¬него роста в белом длинном платье с широким поясом и маленькой сумочкой на шнурке через плечо5.
К большому сожалению, не смотря на улучшение состояния здоровья, не прожив на кумысе предписанного врачами срока в полтора месяца, Антон Павлович через месяц покинул санаторий. По всей видимости, отъезд ускорили сложные семейные обстоятельства, связанные с его внезапной женитьбой. В письме О.Л.Книппер от 30 мая 1901 Мария Павловна Чехова писала “Неожиданная телеграмма [о женитьбе], конечно, встревожила нас, особенно мать. Она все металась из стороны в сторону, плакала сильно. Теперь она уже успокоилась и даже, кажется, начинает желать повидаться с тобой поскорей и примирилась с тем, что ее Антоша женат. Мне казалось таким ужасом венчание, что я не раз спрашивала себя, зачем тебе все это понадобилось?”.
Вскоре в Ялте Чехову опять стало хуже. 20 июля в одном из писем он писал “…Я на кумысе жил хорошо, даже прибавился в весе, а здесь в Ялте, опять захирел, стал кашлять и сегодня, даже немножко поплевал кровью”. 24 июля М. Горькому “…В Аксенове чувствовал себя сносно, даже очень, здесь же, в Ялте, стал кашлять и проч. и проч., отощал и, кажется, ни к чему хорошему не способен”.
Память о пребывании АП. Чехова в Андреевском санатории всегда бережно сохранялась. Антон Павлович любил бывать на горе рядом с санаторием. Здесь на месте столика с сиденьем ещё в 1904 г. была поставлена беседка, а гора стала называться “Чеховской”. В 1913 году преподаватель Уфимского епархиального женского училища А.А.Гуляев, лечившийся здесь, писал о домике где жил писатель и чеховской скамейке: “С гор открывается прекрасный вид на всю санаторию; можно видеть, между прочим, и тот (крайний) домик, в котором жил лечившийся от чахотки А.П.Чехов. Этот (“Чеховский домик”) стоит у самой степи, откуда одиноко-сиротливо выглядывает скамейка. На ней, говорят, любил сидеть покойный писатель. Чеховская скамейка!”6.
Во время первой мировой войны Андреевский санаторий был частично занят эвакуированными переселенцами из прифронтовых областей. В гражданскую войну разграблен и возобновил свою деятельность только в 1927 году. Кумысолечебный санаторий имени А.П. Чехова действовал до 1990-х годов. Сейчас здесь расположен Детский оздоровительный лагерь имени А.П.Чехова.

Примечания

1. Книппер-Чехова О.Л. О А.П. Чехове // Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954. С. 607.
2. Доктор Золотницкий В.Н. Путеводитель по кумысолечебным местам. Подробное описание кумысолечебных санаторий, заведений и других мест Самарской, Уфимской и Оренбургской губерний, а также и некоторых других. 1910 г. С. 1.
3. Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Переписка (1896-1959). М, 1972. С. 26.
4. Газизов Ф.Г. Кумысолечебный санаторий им. А.П.Чехова. Уфа, 1981. С. 10.
5. Рахимкулов М.Г. От Пушкина до Толстого. Часть первая. XIX век. Уфа, 2009. С. 157.
6. Гуляев А.А. Очерки кумысолечебных заведений Уфимской губернии. Уфа. 1913.