?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Поэзия в газете красных «Наш путь», издававшейся в Уфе в январе-марте 1919 года (продолжение)
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Опубликовано в еженедельнике "Истоки". – Уфа, 2018. - № 19 (10 мая).

В № 18 «Истоков» от 3 мая была опубликована первая часть подборки стихотворений, печатавшихся в январе-марте 1919 года в газете красных «Наш путь». 31 декабря 1918 года части 5-ой армии с боем захватили Уфу, и политотдел армии сразу же организовал ее выпуск. Выходила газета до 11 марта, когда красные под натиском колчаковцев оставили город.
Продолжая публикацию стихотворений, хочу обратить внимание на стихотворения красноармейцев по мотивам произведения Крылова и Пушкина. При «проклятом царизме» уже к началу XX века была создана весьма эффективная система народного образования и просвещения, при которой дети крестьян и беднейших городских сословий имели возможность получить бесплатное начальное образование. К 1910-м годам в каждом селе была земская или церковно-приходская, министерская и иных ведомств начальная школа. В церковно-приходской школе с 4-х годичным курсом обучения, например, изучали не только чтение и письмо, но и русский язык, литературу, писали даже сочинения. И поэтому не удивительно, что красноармейцы знали наизусть многие произведения классиков русской литературы, и даже писали стихи на их основе.


А.Мясников
Маленький фельетон
Колчак
(по А.С.Пушкину)
Палаты Омского дворца

Вы чехи, генералы и казаки,
Вы, верные отечеству сыны
Дворяне русские, дворяне столбовые,
Обнажена душа моя пред вами:
С тех пор, как вечный Судия
Снял с головы корону Николая,
С него, так пламенно любивший свой
народ, -
Вы видели, что я приемлю власть
Великую со страхом и смиреньем.
Сколь тяжела обязанность моя.
Слух обо мне прошел пол всей Руси
великой,
И назовет меня всяк сущий в ней
язык:
Он, гордый сын дворян, и он
диктатор дикий,
Так вот, друзья. Достиг я высшей
власти…
Четыре месяца я властвую спокойно,
Но счастья нет моей душе.
Дни долгие, дни власти безмятежной
Ничто меня не веселит.
Я чувствую небесный гром и горе.
Мне счастья нет. О, Николай,
О, мой отец державный,
Воззри с небес на слезы верных слуг.
И ниспошли тому, кого любил ты,
Священное на власть благословенье:
Да правлю я во славе свой народ,
Да буду благ и праведен, как ты.
От вас я жду содействия себе.
Скажите мне, как вы ему служили,
Кладите на алтарь отчизны жизнь
и все свои карманы.
Тогда мы победим ту чернь, что за
Уралом.
Мы уничтожим все и врскресим
престол,
Прогресс монархии отдаст их должным
карам.

(Все в один голос)
В поход, в поход! Да здравствует
Колчак!

(Колчак)
Поверьте мне, близка кончина нашего
страданья.
Теперь оставьте одного меня.
И так, друзья, до завтра до свиданья.

(Один)
Ушли. Сегодня доложили,
Что фронт трещит повсюду.
О, Господи! Спаси! Эй, дайте мне
сюда…
Чего? Я сам не знаю…
Скорей бежать, скорей! Куда?
Опять в Америку. О, Боже!..

«Наш путь», № 19 (2 февраля).


Товарищ Мария
К братьям-коммунистам

О вы, желанные, родные,
Вы возвратились? Вы пришли?
Бессильны все слова немые
Пред светлой радостью души.
Сказать ли, братья, о волненьи,
О днях тревоги и тоски,
Как сердце рвало возмущенье
При слухах ложной клеветы.
И как в душе надежда тлела
И разгораясь все сильней,
Что не погибнет наше дело
И алчность не сотрет идей!
Сказать ли, сколько оскорблений
Пришлось снести нам на плечах,
Насмешек злобных и гонений
За верность в деле и речах?!
Теперь все это миновало,
Прочь думы черные с чела!
Ведь действовать настало,
Пришла рабочая пора!



Без неги, ласки…

Без неги, ласки, без ярких красок,
Без крыльев сказки, без светлых
роз,
В толпе угрюмой холодных масок
Во мхах болотных цветком я взрос.
Так в туче черной, с тяжелой
думой,
Дитя я грусти и хмурых бед…
Мой путь ненастный тоски угрюмой,
В нем стоны горя рождают след.
В толпе надменных, в толпе
бездушных,
В стенах проклятья, мечей, угроз,
Как плющ, я вьюся средь сводов
душных
И жажду силы живящих гроз
Без гимнов сладких, ключей
звенящих,
Вина-веселья, без счастья роз,
В когтях страданья я крик
грядущих,
(окончание стихотворения, и имя автора не сохранились)

«Наш путь», № 21 (5 февраля).


Кузнецы

Мы, кузнецы страны свободной, мы только лучшего хотим,
И мы не даром тратим силы, не даром молотом стучим,
Мы кузнецы и неустанно куем для счастья мы ключи,
Взвивайся выше, тяжелый молот, сильней в стальную грудь стучи.
Ведь после каждого удара редеет тьма, слабеет гнет,
И по полям родным и селам народ измученный встает.
Мы светлый путь куем народу, свободный путь для всех куем
(окончание стихотворения, и имя автора не сохранились)

«Наш путь», № 22 (6 февраля).


Ф.Сучков
Смерть паразитам идет

С края до дальнего края,
Гнет вековой сокрушая,
Встал наш могучий народ
Смело, победно шагая,
Знамя борьбы развевая,
Двинулись рати вперед.
Все кто в подвалах томился,
Все, кто годами трудился,
Жизнь кто провел средь нужды…
Все, кто сохой волочился,
Все, кто голодный томился,
Встали с оружьем ряды.

С честью и славой они
пробиваются,
Местью кровавой сердца
наполняются,
Смерть мироедам идет…
Смерть всем вампирам, всем
паразитам,
Царским лакеям, приспешникам,
свитам,
Смерть угнетавшим народ…

С края до дальнего края,
Гнет вековой разрушая,
Встал наш рабочий народ
Смело, победно шагая,
Знамя борьбы развевая,
Шествую рати вперед.


«Наш путь», № 23 (7 февраля).


Умирающий красноармеец

На запад солнышко склонилось
День ясный тихо догорал,
А в это время в чистом поле
Наш красный воин умирал!
Он был сражен во время боя,
Смертельно раненый врагом,
Когда в порыве жажды мести
В атаку двинулся с полком.
И алой кровью истекая,
Он тихо тихо прошептал:
Я за свободу умираю,
Мне дорог правды идеал!
Я сын труда, я сын свободы
Сражался доблестно в бою,
За благо бедного народа
Я жизнь пожертвовал свою!
И умер он, смеживши очи,
Уж в бой он больше не пойдет,
Но честь борца-красноармейца
(окончание стихотворения, и имя автора не сохранились)

«Наш путь», № 24 (8 февраля).

Красноармеец Ив. Ермаков
Пролетарский клич

С оружье свой путь мы расчистим,
Сотрем в порошок палачей,
Берите кинжалы стальные,
Покажем всю силу мечей.
Вперед, свою жизнь не жалея
За правое дело умрем,
Погибнем в борьбе за свободу,
С оружием право найдем.
Прочь, темные силы с дороги:
Мы сами расчисти свой путь,
Упрячьте свое лицемерство,
Рабочая выдержит грудь.
Тянули народные жилы,
Сосали рабочую кровь,
Налоги с крестьян обирали,
Овец, лошадей и коров.
Прошло ваше старое время,
Пропали и все барыши,
Теперь пролетарий играет,
А ты, буржуа, попляши!

«Наш путь», № 24 (8 февраля).



Кр-ц Ив. Ермаков
Думы Краснова

На грудь склонившись головою,
Угрюмо смотрит генерал,
Устами шепчет роковое:
«Пропал Краснов, пропал, пропал».

Моя вся армия разбита,
От ней остались лишь клочки,
Бегут казаки молодые,
Остались только старички.

Войска советские все ближе
Идут на нас стальной стеной,
И мне за старую привычку
Платить придется головой.

Совсем союзники забыли,
Наверно, бросили меня.
Советских войск они боятся,
Как бури, страшного огня.

Теперь я гибель свою чую,
Моя вся жизнь на волоске,
«Святые мощи, облегчите» -
Вопил Краснов в своей тоске.

Но не помогут эти мощи,
Мы можем смело то сказать
И от себя Краснову можем
Веревку только обещать

«Наш путь», № 43 (2 марта).



Елена Савынская
Красноармейцам

Под знаменем ярким и красным
Идите вы смело вперед.
Идите за равенство, правду,
Вас голос свободы зовет.

Зовет вас на славный он подвиг,
Бороться за правду велит,
Он гордость в сердцах пробуждает
И храбрость в вас твердо царит.

Вы боретесь стойко и смело,
Свободно беря города,
Сражаясь за правое дело,
За братство и царство труда.

С надеждой, и часто со страхом
За вами следит целый мир
Но ваши победны знамена
И белый унижен вампир


«Наш путь», № 46 (6 марта).

Красноармеец летучего десятого полка
Х. Радушневич
Два друга
(совсем как у Крылова)

- «Здорово, друг Краснов». – «Здорово, друг Колчак».
Ну, каково, дружище, ты воюешь? –
- Ох, друг, потерь моих как видно, ты не чуешь.
Рабочий люд прогневался: я с Дона удираю,
К союзникам моим я в гости уезжаю.
- «Как так?» - С рабочими плохая, брат, игрушка».
Я битву проиграл и сам едва удрал,
А войско и обоз досталося врагам.
- «Ну ты как?» - Ах, Краснов, плохи наши успехи,
И на меня прогневался рабочий люд:
Ты видишь, я остался без Урала.
Как сам живу, считаю, право, дивом.
Я тож мечтал рабочих задавить
И цепи рабства снова наложить,
Чтобы рабочие пред мною трепетали,
Мои судьи жестоко их карали.
Но тут мне счастье изменило:
Рабочий люд у Волги так толкнул,
Что я чуть-чуть совсем не провалился,
И еле до Урала докатился.
И вот с той горести большой и превеликой
Я стал совсем несчастным горемыкой…


Красноармеец Воронцов
Красная пародия

Да, тяжела ты, шапка Мономаха!
Сказал, Колчак сдавая Оренбург.
Не ведал раньше я не трепета не страха.
Мне не присущен был испуг.
А тут в боях с восставшими рабами
Мои полки испуганно бегут.
Назад, сдаются в плен почти толпами,
А лучшие бойцы в земле давно лежат.
И уж венец мне не под силу несть,
Когда интимные друзья эс-деки и эс-эры
И те, забыв поруганную честь,
Отрекшись от меня и православной веры
И от отечества, - готовят мне же месть!
С Урала с быстротою львицы
Как вешний бурлевой поток
Рабоче-красные дружины
Стремятся грозно на восток
Оставив близких и родных
Они в тайгу в Сибирь идут
И на штыках своих стальных
Смерть царству Колчака несут.


«Наш путь», № 46 (6 марта).

Дионисий
Пурпурная эра
Вам бронза и гранит, герои коммунары,
Спешите возводить грядущего дворец,
Венец своих побед кладите на венец –
Но прошлое не спит: чу, топот – янычары.
Их черный легион ведет воитель старый,
Багровый капитал, окованный в свинец.
Достаточно бойниц. Бей в радио, гонец.
Исправен броневик. На место, комиссары!
Ты в дым погружена, о пурпурная эра.
Но диск твой золотой уже метет хаос.
Плоть с кровию, все то чему рекли: химера.
Мир новый, словно меч, во мрак былого врос.
Багрянородный стяг свободы и коммуны
Венчают трубы солнц и марсельезы струны.


Дионисий
Солнцу

Соха седою бородою
Метет борозды сонных нив.
Горыныч, радугой цветною
Плесни горячих крыл разлив.
Ширяй, мой змей, играй и лейся,
Устами молний хохочи,
Ныряй в лазури, вейся, смейся,
Весь мир в объятья заключи.
А мой игрень, мой конь игривый,
Мой не подкованный силач,
На диск твой красный и красивый,
Упорно рвется прямо вскачь.
Мои возлюбленный звери …
Позолоченная краса …
Один зажег лазури сферы,
А этот – нивы чудеса.
(Часть текста утрачена)

Дионисий (вероятно - это псевдоним) был явно знаком с лучшими образцами современной ему поэзии, которую в последствии назовут поэзией серебряного века. К сожалению, из-за утраты края газетного листа его интересное и своеобразное стихотворение «Солнцу», сохранилось не полностью. Это уже не просто агитка, на злобу дня, а произведение талантливого поэта.


С. Верная
Товарищу рабочему

Борьба за идею родного народа –
Священный есть долг человека,
Борись же, товарищ, за благо его,
Борись ты отныне до века.
Упорной борьбою удастся лишь нам
Довести до конца наше дело.
И рабочий народ все ж добьется того,
За что борется бодро и смело.


Ант. Мотвиенко
Молитва кулака

Боже, Боже, революцию
Помоги со свету сжить
Чтоб проклятую «скребуцию»
На советы не платить
Окажи мне заступление,
Охрани мое добро,
Отнесу на украшение
Нашей церкви серебро.
Чорт уж с этими убытками.
Для меня же сохрани,
Хоть шкатулочку с кредитками
Про лихие злые дни.
Ну, а золото, добытое
В дни приволья до войны, -
То лежит в земле зарытое,
Не боюсь я сатаны.
Но высокою десницею
От «скребуции» избавь,
На совет пошли полицию…
Укроти их буйный нрав.
Ни за что напали бедные,
Шкуры с них ведь я не драл –
Все свои излишки хлебные
В город барину продал.
О, избавь от революции,
Дай помазанника нам, -
Половину контрибуции
Божьей церкви я отдам.

«Наш путь», № 49 (9 марта).

11 марта газета «Наш путь» вышла с большим заголовком-обращением на первой полосе: «Уфе угрожает серьезная опасность со стороны Колчаковских банд! Возможно временное оставление города. Но только лишь временное. Знайте, уфимские рабочие и работницы! Мы можем уйти и отдать Уфу торжествующим «победителям». – Но знайте, их торжество будет временным и не долговечным. Мы придем вторично и окончательно! Будьте активны и помогайте нам в общей борьбе с реакционными золотопогонниками!»
Весной 1919 года проводилась уфимская операция, которой верховный правитель А.В.Колчак, предавал решающее значение в боевых действиях на Урале. В ходе ее, 14 марта Западная армия генерала М.В. Ханжина взяла Уфу, но уже 9 июня части Восточного фронта красной армии опять захватили город. И на этот раз уже надолго.
В последнем перед отступлением номере «Нашего пути» было напечатано большое стихотворение.

Товарищ Мария
Рассказ любопытного уфимца

Расскажу я вам сегодня
Повесть новую, друзья
Как в Сибирь недавно ездил,
Что слыхал и видел я!
Видел там я роты белых
И «союзные» войска,
Удостоился узреть я
И «Монарха» Колчака!
Вкруг его блестящей сворой
Генералы все сидят.
Всех российских мародеров
Там пришлось мне увидать!
Всех министров и князей
В этой свите видел я!
Там купец и архирей,
По несчастию друзья!
Называть я всех не буду –
Мало время у меня!
Одним словом – там собрались
Все лентяи буржуа!
Я страдаю любопытством:
Не считаясь с сотней бед,
Не замедлил я пробраться
В из «верховнейший» совет!
Тут то, братики родные,
(Не раскаюсь никогда)
Услыхал и я впервые
Голос Нового царя!
Речь держал Колчак к «народу»,
Кулаком сюда грозя:
«Мы покажем им Свободу,
Социальные права!
Мы рассеем их коммуны,
Их советы голытьбы,
И проучим мы изрядно
Этих пасынков судьбы!».
Ярость грозная сверкала
В колчаковских тех глазах,
Пена белая клубилась
У «монарха» на устах!
Я от страха весь согнулся,
Сердце трепетно стучит,
И в уме одна лишь дума:
«Ну погиб, теперь погиб!».
Но, знать, в важный час совета
Было им не до меня,
И сидел тихонько слушал
В уголке укромном я!
Много разных дел решалось…
Меня клонит уж ко сну,
И внезапно я очнулся,
Помянули вдруг Уфу!
Настрожил я слух свой снова;
Говорит своим Колчак:
«Чтобы не было задержки,
Взять немедленно сей град!
А войскам как поощренье,
Чтобы в бой смелее шли
Отдаю свое веленье,
Спирту бочки две свезти!
Я уверен в этом средстве
Не пойдут они уж в плен
Есть пословица в России:
«Пьяным море поколен!».
Так на этом и решили:
Наша пасть должна Уфа,
И что ей неотвратимо
Быть под властью Колчака!
Тут признаться откровенно,
Не на шутку я струхнул;
Не теряя больше время
Я в Уфу скорей махнул!
Быть своим друзьям полезным
Поклялся в то время я;
Нес я весть, что угрожает
Граду нашему беда!
Вот приехал… За газету
Первым долгом я взялся
И прочел я там статейку…
Эх, напрасно мчался я!
Оказалось – спиртом царским
Все войска перепились,
И чтоб бить «проклятых красных»,
Меж собой передрались!
Хохотал держа газету,
Я над ними… Над собой,
Что с безумным страхом мчался,
Чуя гибель над Уфой!
А она стоит как прежде,
С красным флагом на верху,
Каждый день готова дружно
Дать затрепку Колчаку!

«Наш путь», № 50 (11 марта).


Орфография и пунктуация публикаций сохранены.

Журнал «Бельские просторы» как зеркало иногородних?
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
История уфимской литературы, начиная со второй половины XVIII века, интересует меня достаточно давно. Были опубликованы несколько исследований и литературно-краеведческих комментариев к произведениям С.Т.Аксакова; писателя русского зарубежья, уфимца по происхождению, М.А.Осоргина; подготовлены к публикациям записки уфимских мемуаристов конца XVIII – середины XIX века. Но мне интересны не только исторические традиции литературы нашего края, но и общие тенденции в ее дальнейшем развитии. В 2016 году я участвовала в составлении библиографического указателя «Уфа в художественной и мемуарной литературе: библиография литературного уфаведения», изданном кафедрой русского языка и литературы Башкирского государственного педагогического университета им. М.Акмуллы. Так что не удивительно, что я обратила внимание на единственный в нашей Республике русскоязычный литературный журнал «Бельские просторы».

Он основан в 1998 году по инициативе писателей Республики Башкортостан. Это было сложное, постперестроечное время, когда рушились связи со столичными литературными изданиями, и одной из главных целей при создании нового журнала являлась публикация переведенных на русский язык произведений литераторов нашей многонациональной Республики, пишущих на родных языках, а так же издание произведений русских и русскоязычных поэтов, писателей и журналистов, живущих в Башкортостане. В самом первом номере, вышедшем в декабре 1998 года, об этом писал народный поэт Башкортостана Мустай Карим: «Нужно понять, что в нашем многонациональном Башкортостане русскоязычный журнал просто необходим. Особенно теперь, когда мы лишились внимания московских «толстых» журналов и издательств. Наша башкирская литература была и остается приметным островком в общенациональной литературе России. У нас свое место, которое никем не занято. А раз так, то уровень журнала должен быть высок, чтобы он котировался в масштабе всей Российской Федерации, да и за ее пределами тоже …Это накладывает большую ответственность. Мне кажется, журнал «Бельские просторы» должен (и даже обязан) публиковать самые лучшие произведения, созданные башкирскими, русскими и татарскими писателями нашей республики».

Итак, с начала издания «Бельских просторов» прошло уже почти 20 лет. Какую роль играет журнал в современном литературном процессе нашей Республики? Какие поэты и прозаики печатаются на его страницах? Что переводится на русский язык, высок ли уровень этих переводов? Стал ли единственный русскоязычный «литтолстяк» Республики Башкортостан заметным журналом среди подобных столичных или хотя бы провинциальных изданий?

Обратимся с этим вопросом к интернету. На сегодняшний день Википедия одна из наиболее популярных и посещаемых интернет-энциклопедий. Что же прочтет о «Бельских просторах» читатель Википедии? Кроме небольшого блока с общей информаций, вся страница посвящена только двум темам, к сожалению вероятно, и составляющим лицо издания: «скандал, связанный с отказом в принятии «Бельских просторов» в «Журнальный зал»; и «критика на страницах журнала». В последней теме излагаются перипетии литературных скандалов, связанных с публикацией в конце 2000-х в «Бельских просторах» обзоров столичных «литтолстяков» критика из города Майкопа Кирилла Акундинова и критических статей Александра Кузьменкова (живет в г. Нижнем Тагиле) на книги из шортлистов основных российских премий. Цитирую Википедию: «В феврале 2012 года критик и литературный агент Юлия Щербинина в открытом письме на имя главного редактора «Бельских просторов», опубликованном в «Литературной России», приведя многочисленные цитаты из статей Кузьменкова и Анкудинова, писала: «Систематическое и последовательное тиражирование оскорблений, обвинений, инсинуаций вынуждает писателей отказываться от публикаций в журнале и сокращает читательскую аудиторию, состоящую не из любителей кабацких драк и боев без правил, а из интеллигентных, образованных и мыслящих людей».

И, собственно, это все, чем, по мнению Википедии, примечательны «Бельские просторы». А как же наша уфимская литература, литература нашей Республики? Где литературный процесс в нашем регионе – отражением которого, и должен быть единственный русскоязычный литературный журнал? Где переводы башкирских и татарских писателей? Где то, о чем говорил наш классик Мустай Карим? За ответами на эти вопросы, обратимся собственно к публикациям «литтолстяка». Первый же взгляд на подшивки последних лет вызвал мое недоумение. Поэтому, чтобы проверить выводы, которые сразу бросаются в глаза, я решила проанализировать те самые 2012 и 2013 годы, которые были отражены в Википедии. Методом анализа решила избрать сухую статистику, поверить, так сказать, алгеброй гармонию. Для каждого номера составила таблицу, в которой были перечислены авторы, их произведения, количество страниц текста, подсчитала различные процентные соотношения. Все приведенные ниже данные касаются только литературных и литературоведческих публикаций, публицистические, искусствоведческие и краеведческие материалы не рассматривались. Только литература.

Начнем с критики, вызвавший такую бурю. Оставлю в стороне разбор качества и беспристрастности критических статей, я взяла на себя труд подсчитать, сколько страниц было на них отведено. В 2012 году Кирилл Акундинов с рубрикой «Любовь к трем апельсинам. Обзор литтолстяков» (обозревались три столичных литературных журнала «Октябрь», «Новый мир» и «Знамя») публиковался в каждом номере, и по общему количеству страниц (59 страниц текста) оказался самым печатаемым автором в 2012 году. Такое же количество страниц – (59 в год) было отведено критику из города Рязани Елене Сафроновой, проводившей обзор поэзии в столичных литературных журналах. Московский поэт и критик Борис Кутенков в 5 публикация в течении года (21 страница текста) печатал обзоры провинциальных литературных журналов. Алексей Коровашко (Нижний Новгород) в трех публикация (12 страниц) дал оценку столичным книжным новинкам.

К большому сожалению, критика произведений местных авторов в 2012 году была представлена намного скромнее, если быть точным, то в три раза скромнее, причем разборы касались весьма узкого круга литераторов. Светлана Чураева написала о книге стихов Вадима Богданова «Если бы я был…», Александр Иликаев о книге Игоря Савельева «Терешкова летит на Марс», Любовь Колоколова и Светлана Замлелова о романе Камиля Зиганшина «Золота Алдана». В первом полугодии 2012 года в редакции журнала было проведено шесть заседаний литературно-критического клуба «Гамбургский счет». Были обсуждены рассказы Всеволода Глуховцева, Светланы Чураевой, Максима Яковлева, Салавата Вахитова; повести Юрия Горюхина, Артура Кудашева (в общей сумме 53 страницы текста). Таким образом, критические разборы и обсуждения произведений местных авторов заняли около 50 страниц годовой подписки журнала, тогда как примерно 150 страниц было отведено для инорегиональных литературных баталий. Которые, кроме прочего, закончились ничем. По сведениям Википедии: «в мае 2013 года Анкудинов заявил в своём блоге, что прекращает вести рубрику - мотивируя это тем, что во-первых, данные столичные журналы больше не поступают в библиотеку города Майкопа, где он живёт, вовторых, качество их материалов настолько снизилось, что в любом случае рецензировать в них практически нечего». Столичные «литтолстяки» попрежнему остаются престижными изданиями, а в 2012 году известный московский литературный критик Павел Басинский написал, что: «Есть журнал «Бельские просторы», там собрался коллектив авторов, которые всех «мочат»: Алексея Иванова, Захара Прилепина, всех, кто моден… Зачем?».

Действительно, зачем? В уфимских литературных кругах постоянно обсуждается проблема недостаточности или даже отсутствия у нас должной литературной критики. Никто не станет отрицать, что профессиональная литературная критика абсолютно необходима для развития любого литературного процесса. Вот именно об этом в первую очередь и нужно заботиться редакции единственно в нашей Республике русскоязычного литературного журнала. Если и привлекать на его станицы инорегиональных критиков, то с критикой уфимской литературы. Выращивать «своих» критиков, привлекать студентов гуманитарных ВУЗов. Или нет? Кирилл Акундинов подвергал сокрушительной критике столичные «литтолсяки», Борис Кутенков проводил обзоры и провинциальных литературных журналов, но почему, например, не было критических обзоров самих «Бельских просторов»? В 12-м номере за 2013 год отмечалось 15-летие журнала. В подборке статей посвященных этой дате не было ни одной даже маленькой, даже дежурно юбилейной заметки с оценкой журнала от самых печатаемых критиков 2012-1013 года - Кирилла Акундинова, Елены Сафроновой, Бориса Кутенкова, Александра Кузменкова. Складывается впечатление, что «Бельские просторы» им были вообще не интересны.

Другим направлением в редакционной политике «Бельских просторов» является чрезмерное обилие литературных публикаций инорегиональных авторов. В 2012 году они составляли от 10 до 38 % от общего количества авторов каждого номера (в 7 номерах журнала иногородних авторов было более 25 %). Примерно такое же соотношение было и по количеству страниц текста - от 14 до 43 % (в 6 номерах объем предоставленной им печатной площади составлял более 25%). Завершая обзор за 2012 год, приведу список авторов, которым было предоставлено наибольшее количество площади журнала для публикаций прозы. Можно обратить внимание на то, что среди них двое штатных сотрудников редакции – Игорь Фролов и Светлана Чураева. Всеволод Глуховцев (повесть «Безмолвие на полчаса») – 49 страниц; Тансулпан Гарипова (повесть «Илеклинцы» перевод с башкирского Марселя Гафурова) – 48; Игорь Фролов (повести «Конец света на Юпитере», и «Учитель Бога»; рассказ «Ксения») – 47; Дильбар Булатова (повесть «Страна души» перевод с татарского Валерия Чарковского) – 40; Артур Кудашев (повесть «Аперация «Оппендицит» и рассказ «Прибытие») – 36; Эдуард Байков и Буракаев Ильгизар (повесть «Укус Мамбы») – 26; Юрий Теплов (документальная повесть «Великий татарин») – 22; Сергей Матюшин (повесть «Эффект Готерна») – 20; Светлана Чураева (подборка стихотворений, и глава из романа «Shura_Le») – 20 страниц текста.

В 2013 году с самого первого номера продолжилась тенденция к увеличению публикаций авторам из других регионов. В июльском номере они составляли почти половину от общего количества - 48 %. В 7-ми номерах из 12-ти им предоставлялось более 30 % объема страниц (в февральском номере 50 %). И это, в общем-то, вызывает вполне законное недоумение. А у читателей из других регионов может сложится впечатление, что в Башкирии нет своих литераторов, если в единственном в республике «толстом» русскоязычном литературном журнале печатают такое количество не местных авторов. Неужели в Республике нет талантливых поэтов, нет писателей, вообще нет никакой литературной жизни? В настоящее время в Уфе и Республике сложились несколько очень своеобразных литературных течений, существует очень мощная и уже признанная поэтическая школа. И весьма печально, что вышеописанная редакционная политика «Бельских просторов» никаким образом не способствует развитию этих процессов. Силами единственного в Башкортостане русскоязычного литературного журнала развивается литература в других регионах?

Так, например, в первых трех номерах «Бельских просторов» за 2013 год, публиковался роман писательницы из Нижнего Новгорода Елены Крюковой «Тибетское евангелие» - 99 страниц текста. В своем городе Крюкова литератор достаточно известный, печатается с 1980-х годов, и, кстати, в этом же 2013 году «Тибетское евангелие» отдельной книгой было издано в Москве в издательстве «Время». И столь ли оправданной была публикация этого произведения в «Бельских просторах»? Стал ли этот роман заметным явлением в уфимской литературной жизни? Его читали, обсуждали? Увы, никто из уфимских читателей, не то, что литераторов на это произведение не откликнулся.

Но продолжим разбор публикаций «Бельских просторов» за 2013 год. Авторы, которым было предоставлено наибольшее количество площади журнала (из них трое – штатные сотрудники редакции): Елена Крюкова (роман «Тибетское евангелие») – 99 страниц текста; Светлана Чураева (отрывки из романа «Shura-Le») - 83; Риф Туйгун (повесть «Актриса», перевод с башкирского Гузэль Хамматовой) – 77; Салават Вахитов (повесть «Разорванное сердце Адель» и рассказ «Проникнуть в таинственную тьму») – 49; Юлия Ломова (повесть «Ежедневные вечера танцевальной культуры и отдыха в парке имени Железнодорожников) – 48, Вадим Богданов (отрывок из романа «Книга небытия» и рассказ «Гусилебеди») – 33; Барый Нугуманов (повесть «Сильные руки» перевод с башкирского Светланы Халиковой) – 33; Амир Аминев (повесть «Цветок-звезда» перевод с башкирского Валерия Чарковского) – 29; Анатолий Черкалихин («Повесть одинокого тополя») – 32; писатель из Казахстана Бахытжан Канапьянов (рассказы) – 29; московский писатель Александр Унтила (рассказы) – 23; Тансулпан Гарипова (рассказы) – 22; Гульнур Якупова (повесть «Патриот») – 20 страниц текста.

Как и в предыдущем, в 2013 году большое место в журнале было выделено инорегиональной литературной критике: Елена Сафронова – 63 страницы; Александр Кузьменков – 27; Борис Кутенков – 18, Кирилл Акундинов – 17, и еще несколько авторов. По сравнению с этим критических статей об уфимских авторах было явно недостаточно. Опубликованы статьи: Игоря Фролова «Жизнь и смерть на Марсе, эрос и Танатос прозы Игоря Савельева» - 10 страниц текста; Игоря Савельева «Все позволено Юпитеру. К 50-летию писателя Игоря Фролова» - 5 страниц; Ирины Прокофьевой «Родившийся в Уфе. О прозе Сергея Круля» и «Инок. уфимский писатель Петр Храмов» - 10 страниц; Светлыны Демченко «Божий дар. К 65-летию Флорида Булякова» - 4 страницы текста. В 2013 году в редакции «Бельских просторов» состоялось только два заседания литературно-критического клуба, обсуждались: подборка стихотворений Марианны Плотниковой, и рассказ Вадима Богданова. К сожалению, о встречах других уфимских литературных объединений на страницах журнала не упоминается вообще. У читателей журнала может сложиться неверное впечатление о том, что в Уфе только «Бельские просторы» проводят поэтические и литературные конкурсы, литературные фестивали и вечера. Просто материалы о подобных событиях, но организованных не редакцией журнала, в «Бельских просторах» принципиально не печатаются.

Стоит отметить, что в 2012 и 2013 годах в «Бельских просторах» уделялось мало внимания поэзии. Поэтические подборки каждого автора обычно занимали не более 3-5, редко 6 страниц. И явно недостаточное внимание уделялось переводам. Общее количество отведенных для них страниц обычно составляло в каждом номере от 3 до 10 %, в некоторых номерах переводы не печатались совсем. Только в июньских номерах переводам было предоставлено в 2012 году – 45 %, а в 2013 году - 58 % от общей площади литературных публикаций. К сожалению, как мы видим, из большого числа башкирских, русских и татарских писателей только единицы попадают в орбиту «Бельских просторов».

Завершая настоящий обзор уверенно можно сказать о том, что, по крайней мере, в последние 5 лет, журналу «Бельские просторы» так и не удалось стать заметным российским литературным изданием. Как правило, в журнале печатаются малоизвестные авторы из центральных российских регионов. Многие из них живут в крупнейших городах, и имеют полную возможность печататься в выходящих там, и в достаточно большом количестве, изданиях. Не печатают? Тогда почему? И интересны ли такие публикации уфимским и республиканским читателям? Приносит ли это пользу уфимской литературе?

Мне могут возразить, что исследовано только два года за последние пять лет. Но и в 2014-2016 годах число местных авторов продолжило уменьшаться, а число иногородних расти, а число переводов стремится к исчезновению. Это легко проверить даже при беглом взгляде на содержание номеров журнала за последние годы. И, по всей видимости, это долгосрочная тенденция и политика редакции.

В настоящее время, и в книжных магазинах и с использованием различных Интернет ресурсов, читатели имеют широкую возможность, знакомится с литературными новинками, издающимися не только в нашей стране, но и за ее рубежами. И в то же время, и об этом пишут многие исследователи, растет интерес к «своей» литературе, к литераторам-землякам. И практически в каждом регионе формируются независимые литературные группы и направления. И входящие в них писатели являются самыми читаемыми в своих регионах. И это уже не «местечковость», а общая тенденция, не литературный «провинциализм», а литературная независимость. Для подтверждения этого, достаточно провести небольшой библиотечный опрос, какие рубрики наиболее интересны читателям «Бельских просторов»?

Если сотрудники редакции журнала не согласны с высказанными мнениями – я готова обсудить это в открытом диалоге.

Литераторы из уфимского рода Зубовых: Н.В.Веригин (1796-1872); А.М.Хирьяков (1863-1940).
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Опубликовано: Аксаковские чтения: (материалы XV Аксаковских чтений. Уфа, 24-26 сентября 2015 г.) отв. ред.: д.ф.н., проф. В.В.Борисова. Уфа: Издательство БГПУ, 2015. С. 161-172.

Янина Свице
Литераторы из уфимского рода Зубовых:
Н.В.Веригин (1796-1872); А.М.Хирьяков (1863-1940).

В последние десятилетия исследователями проведена большая работа по изучению родословной Сергея Тимофеевича Аксакова. В большей степени это касается Аксаковской ветви, а вот исследований по линии Зубовых не так много. Впрочем, и сам писатель кроме дедушки Зубина (на самом деле Николая Семеновича Зубова) о других Зубиных (Зубовых) упоминает только эпизодически. Но, как оказалось, кроме родных дядей по матери, двух сводных теток, и сводного дяди, в Уфе у С.Т.Аксакова было множество близких родственников по линии Зубовых, о которых в семейной дилогии не упоминается совсем. Возможно, это связано с тем, что Сергей Тимофеевич не хотел перегружать повествование еще большим количеством персонажей, что могло превратить литературное произведение в мемуарные записки.
В Уфимском историческом архиве сохранилось несколько Духовных росписей и Метрических книг Успенской церкви, прихожанами которой было семейство прокурора Николая Семеновича Зубова. По Духовным росписям видно, что в годы отрочества и юности матери писателя в их семье жили: бабушка, вдова капитанша Ефимия Максимовна Зубова (1718-1784); и три осиротевшие двоюродные сестры Марии Николаевны – Прасковья, Анна и Екатерина Аничковы. Они были дочерьми родной сестры Николая Семеновича Зубова, и уфимского дворянина, капитана Михаила Николаевича Аничкова. Эти девушки были старше Марии Николаевны - Прасковья на 7 лет, Анна на 5, и Екатерина на 3 года, и до самого замужества они жили в семье своего дяди.
Прасковья Михайловна вышла замуж за поручика Андрея Андреевича Мисайлова. У них был единственный сын – Алексей, его внучкой была талантливая пианистка, имевшая мировую известность - Вера Тиманова. У Анны Михайловны (в замужестве Хирьяковой) было 9 детей, у Екатерины Михайловны (в замужестве Веригиной) – 7. Таким образом, по этой ветви Зубовых у С.Т.Аксакова в Уфе было 17 троюродных братьев и сестер [1].
Одним из них был Николай Викторович Веригин (1796-1872). В 1870 году он прислал в “толстый” литературно-исторический журнал “Русская старина” свои воспоминания, но опубликованы они были только в 1892-1893 годах, и не полностью. По какой то причине хотя в июльской книжке за 1893 г. после очередной главы был дан анонс “продолжение будет” – оно не последовало.
В воспоминаниях Н.В.Веригина об истории семьи, жизни в Уфе посвящено, к сожалению, не очень много места, и в основном в них он пишет о службе в гвардии в последние годы царствования императора Александра I. Мемуары Н.В.Веригина ценны для нас тем, что добавляют новые штрихи к характеристике уфимского окружения, в котором выросла Мария Николаевна Зубова. Несомненно, что страсть к чтению, склонность к литературным занятиям передались С.Т.Аксакову от матери, а ей от отца, и, вероятно, других членов семьи Зубовых. Можно вспомнить о том, что в 1762 году, когда уфимское дворянство отсылало наказ в Уложенную комиссию, более половины из них (за неграмотностью) не смогли даже собственноручно расписаться. На этом фоне секретарь Уфимской провинциальной канцелярии Семен Зубов, его сын Николай Семёнович и все семейство, вероятно, были одними из самых просвещенных людей в Уфе.
Н.В.Веригин буквально в нескольких строках упоминает о матери и отце, но, по всей видимости, не только Мария Николаевна Зубова, но и её двоюродные сестры Аничковы были по тем временам достаточно образованными девушками. Образованными, но не очень богатыми. Их отец принадлежал к старинному уфимскому дворянству и был двоюродным братом “книжного благодетеля” Серёжи Аксакова – Сергея Ивановича Аничкова. Родовым имением сестёр Аничковых было сельцо Подымалово, расположенное недалеко от Уфы, где каждой принадлежало небольшое число крепостных душ, а большая часть их брату (возможно сводному) Ивану Михайловичу Аничкову.
По данным из сохранившихся ревизских сказок, отец Н.В.Веригина – отставной подпоручик Виктор Григорьевич Веригин, в 1794-1799 годах перевел в имение своей жены Екатерины Михайловны в деревне Подымаловой несколько крестьян из Казанского наместничества, и дворовых из г. Бугульмы [2]. К ревизии 1811 года у супругов Веригиных было уже семеро детей, за которыми были записана часть крепостных: Любовь, Катерина, Вивея, Александра, Анна, и сыновья “Казанской гимназии ученики” – Николай и Егор [3]. В своих воспоминаниях Николай Викторович Веригин писал, что его отец происходил из старинного, но обедневшего дворянского рода. Предки его владели землями в Казанской губернии, пожалованными еще в царствование Ивана Грозного, но “все это в течении веков утратилось.. Отец мой женился, занимал исправническое место 12 лет, не имея в своем доме даже обыкновенного столового вина, а не только какой-либо высшей прихоти, садил гостей своих только-что не на деревянные скамьи по обычаю наших предков, и принужден был для некоторого образования своих детей, а их было 7, продать остатки того в Казани имения, которое напоминало давность и, вместе с тем, обеднелость нашего казанского рода. Помню, что старый дворянин приходил в сильное негодование, когда давали чувствовать ему, что он не умел обеспечить не только себя, но и всех своих детей 12-ти летним своим исправничеством: ему презрительны были исправнические средства приобретения. Отвращение к непозволительным приобретениям столь было сильно в моем отце, что скоро ни один проситель и ни один тяжущийся не смел даже и предлагать ему подарков, и следствием этого бескорыстия была нужда, а снуждою и забвение о дворянине обществом, которое, большею частию, состояло из людей, не одних с ним правил.
Я был отдан, 9-ти лет от роду, после домашнего ученья, в Казанскую гимназию пенсионером в июле месяце 1805 года” [4].
Николай Веригин учился в Казанском университете, но в 1815 году оставил его, уехал в Санкт-Петербург и поступил на военную службу.
“Дворянский полк был сформирован в 1805 году из дворян всего нашего государства… В этот полк губернские власти доставляли в первые годы на казенный счет неимущих дворян от самых юных лет до возмужалых. Бо’льшая часть дворян в первые годы набиралась безграмотными и их учили в полку читать и писать, а арифметика преподавалась только тем, чья память была доступна для этой науки. Многим было свыше 30 лет, некоторые были давно женаты и им пришлось учиться читать и писать перед получением офицерского чина.
… Батальонный мой командир, которого точно должен я назвать своим отцом-начальником, был полковник Христиан Иванович Вилькен. После одно из выдач дворянам денег [присылаемых из дома], я представил моему полковнику – не угодно ли будет допустить ему пожертвование денег от дворян, кто сколько хочет, но не менее десятого процента с присланных ему денег для покупки книг, которых, надобно заметить, во всех ротах не было ни одной… и в первую же субботу было собрано на биьлиотеку столько, что можно было наполнить три больших шкафа книгами полезными для той молодежи, которая после фронтового ученья обыкновенно занималась чисткою ружей, беленьем амуниции, лакировкою сапог, словом, всем тем, что образует руки и ноги, а не голову и сердце. Надежным дворянам отпускались книги в роты с тем, что бы они читали вслух своим товарищам. Книги были куплены чисто военные, исторические, географические, математические, в Гостином ряду, в лавке книгопродавца Заикина. Был поставлен в канцелярии глобус земного шара и развешены ландкарты всех частей света на стенах. Для чтения была назначена особая комната против библиотеки, в которой стояла моя кровать… По моему мнению чтением книг можно было удерживать дворян от праздности и с ней от проступков, с чем, разумеется, никто не спорил…
В 1819 году, 16 мая, произведен я был в прапорщики, с определением в Литовский пехотный полк, который квартировал в окрестностях г. Вильно”[5].
В 1820 году Н.В.Веригин был переведен в Варшаву в лейб-гвардии Литовский полк. В своих записках он подробно пишет о службе в Варшаве, о взаимоотношениях офицеров гвардии с наместником Царства Польского – великим князем Константином Павловичем.
В эти годы Н.В.Веригин много читал Гете, Шиллера, Байрона, Шлегеля, Фосса, Канта, Циммермана, и собрал значительную библиотеку в которой были и книги “найденные мной в Варшаве у собирателя редких книг мелочного книжного торговца старика Бауера”. Среди сослуживцев и знакомых Веригина так же находились любители книг и литературы. Во время службы в городе Кременце Веригин познакомился с профессором русской словесности Кременецкого лицея Александровским. Полковой командир Веригина Александр Андреевич Унгебауер “кроме иностранных книг, выписывавшихся им… получал от одного московского книгопродавца все русские книги, которые стоили чтения. Профессор Александровский и я, тотчас, приглашались полковником на вечерний чай, по получении им чего-либо замечательного из Москвы, и за стаканом пунша, - до которого профессор был большой охотник, Александровский читал нам стихотворения Пушкина, Жуковского и “Горе от ума” Грибоедова” [6].
Военная служба Н.В.Веригин не сложилась. Он не состоял, в каких либо тайных обществах, но оказался под следствием, в связи с вольнодумной перепиской “против начальства и высших себя”. В 1826 году, в возрасте 30 лет он вышел в отставку в чине подпоручика, и так ему было запрещено жительство в столицах, приехал в Уфу.
“Сердце мое облилось кровью, когда я вошел в ветхий дом моего отца и увидал маленький флигель, где помещалась мать моя с двумя своими дочерьми. Везде была видна нужда, и эту нужду переносил отец мой с тем спокойствием, которое было основано на истинно честной его службе царю и обществу.
Небольшую деревеньку моего отца я взял в свое управление. Два года с половиной работал с утра до ночи с крестьянами, но, как не раз замечал мне родной мой дядя Иван Михайлович Аничков, довольно зажиточный помещик и наш односелец, что при всей моей неутомимости из ничего не сделаешь ничего (ex nihilo nihil fit). Доход с 30 десятин в каждом поле и при самом хорошем урожае и своевременной уборке с поля не мог обеспечивать семейство из 5 лиц”.
… До апреля месяца 1828 года все дни посвящал я маленькому своему хозяйству, ездил к башкирцам для покупки на избам крестьянам леса, видел, что все у нас управляется, всякое дело начинается и оканчивается взяточничеством, подкупом, и сердце сжималось при одной мысли о вступлении в какую-либо гражданскую должность” [7].
Н.В.Веригину было предложено место управляющего в огромном тамбовском имении генерала Л.А. Нарышкина с более чем 3000 душ крепостных.уехал из Уфы, так как ему
“Из своей голодной и холодной Подымалловой отправился я к своим двоюродным братьям Хирьякову (губернатору) и Мисайлову (губернскому почтмейстеру) в Уфу с вестью что принимаю частное место у генерала Нарышкина.. Эти братцы, едва ли не из желания сбыть из Уфы неугомонный язык против подъячества, поспешили уверить меня, что на этой степени общественной работы я более принесу пользы и своему незавидному положению, и тому классу людей, “который как говорил Хирьяков, ты называешь производителями, а нас истребителями.
…8-го апреля 1828 года, я приехал в село Замечину и здесь испытал все боли самолюбию не столько от грубого невежества крестьян, сколько от просвещенного нашего так называемого чиновничества, которое от крестьян отличалось умением читать и писать.
…Крестьяне села Замечены, в котором было слишком 3 тысячи душ, встретили меня криком: “Дай хлебца, малые деточки с голоду померли”. В толпе стояли очень зажиточные мужике, которые еще громче взывали, что им есть нечего, что скотина у них подохла от бескормицы и что им не вмоготу идти на барщину… Таковы понятия наших крестьян во всех почти имениях на барщине о ссудах и пособии, которые делаются поверенными помещиков” [8].
Тамбовским, а затем вместе с ним и громадным Саратовским имением Николай Веригин управлял 12 лет, в течение которых привел их в некоторый порядок, и сделал доходными. При этом он постоянно заботился о нуждах и благосостоянии крестьян. В 1840 году Веригин вернулся на родину.
“В Уфу привез я собой тридцать две тысячи рублей ассигнациями, сбереженными мной в течении 12 лет от ежегодно получаемого мной вознаграждения за труд 6 000 р. ассигнациями при не бедном положении на столовое содержание.
…Я дотащился в Уфу на 20-й день моего выезда из Замечины, проехал без всяких бед 1 200 верст. Книги, которых было со мной более тысячи томов русских и немецких, были моими собеседниками не только на стоянках то у ручья в поле, то в грязных наших постоялых дворах, но и в самой моей крытой во всю длину фуре…
…В Уфу я приехал в июне месяце и остановился в особом перед домом флигеле, довольно поместительном, зятя моего уфимского полициймейстера Игнатьева. С месяц прожил я в том городе, где, как и в большей части наших губернских городов, образуется новая так называемая губернская аристократия после каждых десяти лет, и для меня все было ново, кроме родственных двух, трех домов. Из числа новых аристократов один был замечательным лицом, и этот новый аристократ был откупщик Иван Федорович Б-ский [9]. Старый мой товарищ по воспитанию и совместной поездке моей с своими двумя братьями в 1815-м году из Уфы в С.-Петербург, Иван Васильевич Жуковский, которого я нашел в Уфе золотопромышленником, напомнил мне о аристократе-откупщике, - кто он и чем он был в моих детских годах. Дядя мой, Иван Михайлович Аничков, зажиточный помещик, взял из семинарии священнического сына в учителя русской грамоте к 6-ти летнему сыну своему Николаю, платя этому учителю по 5 р. ассигнациями в месяц, и кажется, к этому жалованью были прибавлены кафтан и сапоги. Когда двоюродный мой брат выучился у своего учителя кой-как читать и писать, то дядя поместил учителя в канцелярию губернатора Наврозова писцом. В одну из своих поездок по губернии, Наврозову секретарь подал какую-то бумагу, довольно красиво и четко написанную. Губернатор, узнав, что бумага переписана писцом, взятым в свиту его для разных послуг, приказал секретарю представить писца ему, и это представление было началом счастья будущего уфимского, а впоследствии и столичного вельможи-откупщика. Наврозов приказал представленному ему писцу переписывать всегда те бумаги, которые приходилось читать ему самому. Кажется, как мне говорили, чрез год или два - секретарь помер, и своего писца губернатор назначил в свои секретари. Новый секретарь в течении 3-х или 4-х лет нажил обыкновенным ремеслом наших секретарей 15 т. р. ассигнациями. По каким-то делам губернатор своего секретаря отправил в Москву, где он выиграл 100 т. р. ассиг¬нациями. Это был такой шулер, который в канцелярии, быв еще ничтожным между другими писцом, обыгрывал других мальчиков сначала в горку, а потом в банк, и этим мастерством еще в канцелярия до своего секретарства составил себе капиталь в 100 р. ассигнациями. Возвратясь из Москвы со 100 т. р., смельчак, получавший у моего дяди по 5 р. ассигнации в месяц, оставил при губернаторе службу и пустился в винный откуп. В уездном городе Оренбургской губернии снял на откуп кабаки и от переселенцев из других губерний приобрел в течение 4-хъ лет более 500 т. p. После такого приобретения – приступил к откупу кабаков в больших размерах и от этого, а равно и золотых промыслов, нажил миллионы и вместе с ними чины, кото¬рые, т. е. миллионы, породнили его по бракам его дочерей с та¬кими фамилиями, у которых он едва ли в первобытном своем положении мог быть даже и простым служителем” [10].
В этой части своих воспоминаний Н.В.Веригин описывает некоторых других представителей высшего уфимского общества. Не привыкший сидеть без дела он решил заняться оптовой хлебной торговлей, но не очень удачно, так как пытался вести её честно. В 1842 году Веригин принял предложение другого богатого вельможи Э.Д.Нарышкина об управлении его имением в Тамбовской губернии.
“23-го марта я выехал из Стерлитамака, взяв с собой 42 тысячи руб. асс., 24-го приготовился в Уфе в дорогу, а 25-го отправился в Моршансий уезд, Тамбовской губернии. Помощник губернского почтмейстера, двоюродный брать мне, Мисайлов, приятель мой Жуковский удерживали меня от поездки в столь дальний путь до весны; один говорил, что третий день почта опоздала, другой ссылался на дорожные бедствия приехавших из Бугульмы, но мной было решено, если благополучно проеду первую станцию, тогда хотя пешком доберусь до того имения, где предстоят весенние посевы и множество приготовительных работ к дальнейшим работам, но если буду тонуть на каждой версте, тогда ворочусь в Уфу, отправлю Э. Д. Нарыш¬кину обратно доверенность и путевые одну тысячу руб. с извинением, что судьба указала мне на Уфу, а не на Тараксу”[11] .
С большими трудностями Веригин все же добрался к месту своей службы. Моршанское имение, которым стал управлять Веригин, состоявшее из 6 000 душ крестьян и до 60 тысяч десятин земли, почти не приносило дохода, а жившие в Петербурге владельцы продолжали жить мало заботясь о будущем. По словам Веригина “отцы Нарышкиных и им подобных, при громадных жалованных им, а не самими нажитых, имениях, жили, как в древности Лукуллы, и все-таки еще оставляли долги; дети их, при постепенном уменьшении имений от разделов, не хотели отказаться от того общественного положения, которое наиболее зависит от съездов, балов и других проказ, а потому-то такого рода барство не думает о последствиях своего мотовства для их детей, оно хочет само насладиться жизнью и ждет из имения денег в текущем году, а не от последствий от тех заведений, которые приносят прибыль через несколько лет” [12].
Воспоминания В.Н.Веригина не были опубликованы полностью, но, скорее всего, и в дальнейшем служил управляющим у Нарышкиных, и как было сказано в предисловии к публикации в “Русской старине”, скончался в 1872 году в Моршанском уезде Тамбовской губернии в деревне Нарядной.

* * *
В своих воспоминаниях Н.В.Веригин упоминает о двоюродном брате - уфимском губернаторе Хирьякове. Это был сын средней из двоюродных сестер Марии Николаевны Зубовой - Анны Михайловы Аничковой. Её правнуком, и соответственно дальним родственником С.Т.Аксакова по линии Зубовых был известный в свое время русский писатель, поэт, журналист и общественный деятель, после революции оказавшийся в эмиграции – Александр Модестович Хирьяков (1863-1940).
Анна Михайловна Аничкова, в юности жившая в доме своего дяди - Николая Семеновича Зубова, вышла замуж за небогатого дворянина, капитана Дмитрия Ивановича Хирьякова [13]. По ревизии 1795 года в деревне Верходымской Бугульминского уезда он являлся владельцем 83 крепостных обоего пола [14]. К ревизии 1811 года часть этих крепостных уже были перечислены их детям: майору Николаю, унтер-офицеру Егору, недорослям Ивану и Василию, дочерям Катерине, Александре, Любови, Варваре и Ольге [15]. Помещики сами подписали Ревизскую сказку, что свидетельствует о том, что семья жила в Верходымской. Можно отметить, что их имение находилась недалеко от бугурусланского Ново-Аксакова. Ныне бывшее владение Хирьяковых - это железнодорожная станция “Дымка” на линии Клявлино-Бугульма, на границе Самарской и Оренбургской областей.
Троюродный брат С.Т.Аксакова - Николай Дмитриевич Хирьяков, в 1821-1828 годах жил в Уфе, и в чине надворного советника занимал пост оренбургского вице-губернатора [16]. После смерти Николая Дмитриевича имение в сельце Верходымском перешло его сыновьям: коллежскому асессору Михаилу Николаевичу и полковнику Модесту Николаевичу Хирьяковым [17].
Модест Николаевич Хирьяков (1814-1894) был горным инженером, служил управляющим заводов на Урале и в Пермской губернии. Женой его стала Амалия Ивановна Иосса, происходившая из известной семьи уральских горных инженеров немецкого происхождения, давших Росси многих известных инженеров, ученых и педагогов [18]. В конце жизни, имея чин действительного статского советника, М.Н.Хирьяков жил в Санкт-Петербурге, и “несмотря на занимаемые им ответственные должности, он не составил себе состояния и в последнее время жил вместе со своей многочисленной семьей исключительно пенсией” [19]. В молодости в командировке в Швеции, Модест Хирьяков изучил язык, и последствии перевел на шведский язык несколько произведений А.С.Пушкина.
Александр Модестович Хирьяков родился в 1863 году в Пермской губернии, где его отец служил управляющим Лысвенскими горными заводами графа Шувалова. Александр Хирьяков в 1883 окончил лесной институт, и служил по ведомству императрицы Марии. В 1889 году, под влиянием народнических идей, вместе с женой уехал в Оренбургскую губернию, где занялся сельским хозяйством, но, вскоре разочаровавшись, вернулся в Петербург. С этого времени он занимался исключительно журналисткой и литературной деятельностью. В 1896-1900 годах Хирьяков редактировал газету “Сын отечества”, был сотрудником газет “Свободное слово”, “Русская жизнь”, “Час”, “Надежда”. Как поэт, прозаик, публицист и критик печатался в ведущих изданиях: “Мир Божий”, “Вестник Европы”, “Русское богатство” и др. (всего более чем в 20 газетах и журналах). Выпустил несколько поэтических и прозаических сборников. В творчестве А.М. Хирьякова отразились впечатления оренбургского периода. Так в сборнике рассказов “Легенды о любви, изданном в 1898 году, вошел рассказ ”У костра”, где описывается ночевка в степи, и долгий ночной разговор у костра с двумя киргизами.
В начале XX века Александр Хирьяков входил в ближайший круг Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, был близким знакомым, корреспондентом, постоянным гостем и партнером по шахматам Л.Н.Толстого. В 1911 году издал книгу “Жизнь Толстого”, в 1912-1913 гг., участвовал в подготовке Полного собрания сочинений писателя.
После октябрьского переворота А.М.Хирьяков сразу занял антибольшевистскую позицию, но работал в Румянцевском музее в комиссии по изданию рукописей Л.Н.Толстого. В 1922 году 59-летний Хирьяков был арестован, но сумел бежать, выпрыгнув из окна Лубянской тюрьмы. В 1923 году жил в калмыцкой степи, сумел выехать на Дальний Восток, затем в Харбин, в 1924 году перебрался в Париж, а с 1927 года поселился в Варшаве.
До конца жизни Александр Модестович сотрудничал в различных эмигрантских газетах и журналах, печатал прозу и стихи. В одной из своих статей этого периода он писал: “По старой, ещё юношеской привычке, открывая новую книжку журнала, прежде всего ищу стихи. Может быть, это не пристало делать человеку в солидном возрасте. Может быть, надо начинать с серьезных статей, потом перехо¬дить к беллетристике и потом уже обратить мимолетное внима¬ние на стихи. Вещь третьестепенная. Недаром же в прежние вре¬мена в журналах было принято печатать стихи на затычку, чтобы не оставалось пустых страниц. Но я не могу отделаться от старой привычки, всякий раз, приступая к стихам, жду радости, жду чуда. Ведь хорошие стихи - это, конечно, из области чудесного. В самом деле: живет человек день за днем, работает, служит, покупает, торгуется... и вдруг стихи. Совершенно особенное построение речи, мелодия, рифмы и в то же время так просто, так естественно, что кажется, иначе и сказать нельзя. Ну как же не чудо? Ну как же не радость?”.
В 1927 году газете “За свободу” были опубликованы обширные воспоминания Хирьякова большая часть которых, была посвящена литературной жизни Серебряного века. В 1935-1939 гг. возглавлял Союз русских писателей и журналистов в Польше. Умер Александр Модестович Хирьяков в оккупированной немцами Варшаве 16 августа 1940 года [20].

ЛИТЕРАТУРА

1. Свице Я.С. Зубовы-Аксаковы. Семейные связи и ближайшее уфимское окружение в конце XVIII – начале XIX веков // XIV Международные Аксаковские чтения. Материалы конференции. Уфа, БГПУ им. М.Акмуллы. 2013. С. 97/
2. Центральный исторический архив РБ (ЦИА РБ). Ф. И-138. Оп. 2. Д. 61. Л. 467; Д. 39. Л. 160.
3. ЦИА РБ. Ф. И-138. Оп. 2. Д. 115. Л. 115-122.
4. Русская старина. 1892. Т. 76. Октябрь. С. 47.
5. Там же. С. 51, 56.
6. Русская старина. 1893. Т. 77. Март. С. 597-598.
7. Русская старина. 1893. Т. 78. Апрель. СС. 110, 117.
8. Там же. СС. 118, 119, 122.
9. Иван Федорович Базилевский.
10. Русская старина. 1893. Т. 79. Июль. СС. 151-152.
11. Там же. С. 164.
12. Там же. С. 172.
13. ЦИА РБ. Ф. И-138. Оп. 2. Д. 61. Л. 408-409.
14. ЦИА РБ. Ф. И-138. Оп. 2. Д. 39. Л. 204.
15. ЦИА РБ. Ф. И-138. Оп. 2. Д. 82. Л. 385-396.
16. Гвоздикова И.М. Гражданской управление в Оренбургской губернии в первой половине XIX в. (1801-1855 гг.). Уфа, 2010. С. 362.
17. Оренбургские губернские ведомости. 1865. № 23. Часть официальная. С.178-179.
18. Шахтерская энциклопедия (www.miningwiki.ru).
19. Новое Время. 1894. № 6469.
20. Рыкунина Юлия. Глазами «толстовца». А.М.Хирьяков и его воспоминания. C. 245 /www.utoronto.ca/tsq/37/tsq37_rykunina.pdf.