?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: история

Поэзия в газете красных «Наш путь», издававшейся в Уфе в январе-марте 1919 года (продолжение)
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Опубликовано в еженедельнике "Истоки". – Уфа, 2018. - № 19 (10 мая).

В № 18 «Истоков» от 3 мая была опубликована первая часть подборки стихотворений, печатавшихся в январе-марте 1919 года в газете красных «Наш путь». 31 декабря 1918 года части 5-ой армии с боем захватили Уфу, и политотдел армии сразу же организовал ее выпуск. Выходила газета до 11 марта, когда красные под натиском колчаковцев оставили город.
Продолжая публикацию стихотворений, хочу обратить внимание на стихотворения красноармейцев по мотивам произведения Крылова и Пушкина. При «проклятом царизме» уже к началу XX века была создана весьма эффективная система народного образования и просвещения, при которой дети крестьян и беднейших городских сословий имели возможность получить бесплатное начальное образование. К 1910-м годам в каждом селе была земская или церковно-приходская, министерская и иных ведомств начальная школа. В церковно-приходской школе с 4-х годичным курсом обучения, например, изучали не только чтение и письмо, но и русский язык, литературу, писали даже сочинения. И поэтому не удивительно, что красноармейцы знали наизусть многие произведения классиков русской литературы, и даже писали стихи на их основе.


А.Мясников
Маленький фельетон
Колчак
(по А.С.Пушкину)
Палаты Омского дворца

Вы чехи, генералы и казаки,
Вы, верные отечеству сыны
Дворяне русские, дворяне столбовые,
Обнажена душа моя пред вами:
С тех пор, как вечный Судия
Снял с головы корону Николая,
С него, так пламенно любивший свой
народ, -
Вы видели, что я приемлю власть
Великую со страхом и смиреньем.
Сколь тяжела обязанность моя.
Слух обо мне прошел пол всей Руси
великой,
И назовет меня всяк сущий в ней
язык:
Он, гордый сын дворян, и он
диктатор дикий,
Так вот, друзья. Достиг я высшей
власти…
Четыре месяца я властвую спокойно,
Но счастья нет моей душе.
Дни долгие, дни власти безмятежной
Ничто меня не веселит.
Я чувствую небесный гром и горе.
Мне счастья нет. О, Николай,
О, мой отец державный,
Воззри с небес на слезы верных слуг.
И ниспошли тому, кого любил ты,
Священное на власть благословенье:
Да правлю я во славе свой народ,
Да буду благ и праведен, как ты.
От вас я жду содействия себе.
Скажите мне, как вы ему служили,
Кладите на алтарь отчизны жизнь
и все свои карманы.
Тогда мы победим ту чернь, что за
Уралом.
Мы уничтожим все и врскресим
престол,
Прогресс монархии отдаст их должным
карам.

(Все в один голос)
В поход, в поход! Да здравствует
Колчак!

(Колчак)
Поверьте мне, близка кончина нашего
страданья.
Теперь оставьте одного меня.
И так, друзья, до завтра до свиданья.

(Один)
Ушли. Сегодня доложили,
Что фронт трещит повсюду.
О, Господи! Спаси! Эй, дайте мне
сюда…
Чего? Я сам не знаю…
Скорей бежать, скорей! Куда?
Опять в Америку. О, Боже!..

«Наш путь», № 19 (2 февраля).


Товарищ Мария
К братьям-коммунистам

О вы, желанные, родные,
Вы возвратились? Вы пришли?
Бессильны все слова немые
Пред светлой радостью души.
Сказать ли, братья, о волненьи,
О днях тревоги и тоски,
Как сердце рвало возмущенье
При слухах ложной клеветы.
И как в душе надежда тлела
И разгораясь все сильней,
Что не погибнет наше дело
И алчность не сотрет идей!
Сказать ли, сколько оскорблений
Пришлось снести нам на плечах,
Насмешек злобных и гонений
За верность в деле и речах?!
Теперь все это миновало,
Прочь думы черные с чела!
Ведь действовать настало,
Пришла рабочая пора!



Без неги, ласки…

Без неги, ласки, без ярких красок,
Без крыльев сказки, без светлых
роз,
В толпе угрюмой холодных масок
Во мхах болотных цветком я взрос.
Так в туче черной, с тяжелой
думой,
Дитя я грусти и хмурых бед…
Мой путь ненастный тоски угрюмой,
В нем стоны горя рождают след.
В толпе надменных, в толпе
бездушных,
В стенах проклятья, мечей, угроз,
Как плющ, я вьюся средь сводов
душных
И жажду силы живящих гроз
Без гимнов сладких, ключей
звенящих,
Вина-веселья, без счастья роз,
В когтях страданья я крик
грядущих,
(окончание стихотворения, и имя автора не сохранились)

«Наш путь», № 21 (5 февраля).


Кузнецы

Мы, кузнецы страны свободной, мы только лучшего хотим,
И мы не даром тратим силы, не даром молотом стучим,
Мы кузнецы и неустанно куем для счастья мы ключи,
Взвивайся выше, тяжелый молот, сильней в стальную грудь стучи.
Ведь после каждого удара редеет тьма, слабеет гнет,
И по полям родным и селам народ измученный встает.
Мы светлый путь куем народу, свободный путь для всех куем
(окончание стихотворения, и имя автора не сохранились)

«Наш путь», № 22 (6 февраля).


Ф.Сучков
Смерть паразитам идет

С края до дальнего края,
Гнет вековой сокрушая,
Встал наш могучий народ
Смело, победно шагая,
Знамя борьбы развевая,
Двинулись рати вперед.
Все кто в подвалах томился,
Все, кто годами трудился,
Жизнь кто провел средь нужды…
Все, кто сохой волочился,
Все, кто голодный томился,
Встали с оружьем ряды.

С честью и славой они
пробиваются,
Местью кровавой сердца
наполняются,
Смерть мироедам идет…
Смерть всем вампирам, всем
паразитам,
Царским лакеям, приспешникам,
свитам,
Смерть угнетавшим народ…

С края до дальнего края,
Гнет вековой разрушая,
Встал наш рабочий народ
Смело, победно шагая,
Знамя борьбы развевая,
Шествую рати вперед.


«Наш путь», № 23 (7 февраля).


Умирающий красноармеец

На запад солнышко склонилось
День ясный тихо догорал,
А в это время в чистом поле
Наш красный воин умирал!
Он был сражен во время боя,
Смертельно раненый врагом,
Когда в порыве жажды мести
В атаку двинулся с полком.
И алой кровью истекая,
Он тихо тихо прошептал:
Я за свободу умираю,
Мне дорог правды идеал!
Я сын труда, я сын свободы
Сражался доблестно в бою,
За благо бедного народа
Я жизнь пожертвовал свою!
И умер он, смеживши очи,
Уж в бой он больше не пойдет,
Но честь борца-красноармейца
(окончание стихотворения, и имя автора не сохранились)

«Наш путь», № 24 (8 февраля).

Красноармеец Ив. Ермаков
Пролетарский клич

С оружье свой путь мы расчистим,
Сотрем в порошок палачей,
Берите кинжалы стальные,
Покажем всю силу мечей.
Вперед, свою жизнь не жалея
За правое дело умрем,
Погибнем в борьбе за свободу,
С оружием право найдем.
Прочь, темные силы с дороги:
Мы сами расчисти свой путь,
Упрячьте свое лицемерство,
Рабочая выдержит грудь.
Тянули народные жилы,
Сосали рабочую кровь,
Налоги с крестьян обирали,
Овец, лошадей и коров.
Прошло ваше старое время,
Пропали и все барыши,
Теперь пролетарий играет,
А ты, буржуа, попляши!

«Наш путь», № 24 (8 февраля).



Кр-ц Ив. Ермаков
Думы Краснова

На грудь склонившись головою,
Угрюмо смотрит генерал,
Устами шепчет роковое:
«Пропал Краснов, пропал, пропал».

Моя вся армия разбита,
От ней остались лишь клочки,
Бегут казаки молодые,
Остались только старички.

Войска советские все ближе
Идут на нас стальной стеной,
И мне за старую привычку
Платить придется головой.

Совсем союзники забыли,
Наверно, бросили меня.
Советских войск они боятся,
Как бури, страшного огня.

Теперь я гибель свою чую,
Моя вся жизнь на волоске,
«Святые мощи, облегчите» -
Вопил Краснов в своей тоске.

Но не помогут эти мощи,
Мы можем смело то сказать
И от себя Краснову можем
Веревку только обещать

«Наш путь», № 43 (2 марта).



Елена Савынская
Красноармейцам

Под знаменем ярким и красным
Идите вы смело вперед.
Идите за равенство, правду,
Вас голос свободы зовет.

Зовет вас на славный он подвиг,
Бороться за правду велит,
Он гордость в сердцах пробуждает
И храбрость в вас твердо царит.

Вы боретесь стойко и смело,
Свободно беря города,
Сражаясь за правое дело,
За братство и царство труда.

С надеждой, и часто со страхом
За вами следит целый мир
Но ваши победны знамена
И белый унижен вампир


«Наш путь», № 46 (6 марта).

Красноармеец летучего десятого полка
Х. Радушневич
Два друга
(совсем как у Крылова)

- «Здорово, друг Краснов». – «Здорово, друг Колчак».
Ну, каково, дружище, ты воюешь? –
- Ох, друг, потерь моих как видно, ты не чуешь.
Рабочий люд прогневался: я с Дона удираю,
К союзникам моим я в гости уезжаю.
- «Как так?» - С рабочими плохая, брат, игрушка».
Я битву проиграл и сам едва удрал,
А войско и обоз досталося врагам.
- «Ну ты как?» - Ах, Краснов, плохи наши успехи,
И на меня прогневался рабочий люд:
Ты видишь, я остался без Урала.
Как сам живу, считаю, право, дивом.
Я тож мечтал рабочих задавить
И цепи рабства снова наложить,
Чтобы рабочие пред мною трепетали,
Мои судьи жестоко их карали.
Но тут мне счастье изменило:
Рабочий люд у Волги так толкнул,
Что я чуть-чуть совсем не провалился,
И еле до Урала докатился.
И вот с той горести большой и превеликой
Я стал совсем несчастным горемыкой…


Красноармеец Воронцов
Красная пародия

Да, тяжела ты, шапка Мономаха!
Сказал, Колчак сдавая Оренбург.
Не ведал раньше я не трепета не страха.
Мне не присущен был испуг.
А тут в боях с восставшими рабами
Мои полки испуганно бегут.
Назад, сдаются в плен почти толпами,
А лучшие бойцы в земле давно лежат.
И уж венец мне не под силу несть,
Когда интимные друзья эс-деки и эс-эры
И те, забыв поруганную честь,
Отрекшись от меня и православной веры
И от отечества, - готовят мне же месть!
С Урала с быстротою львицы
Как вешний бурлевой поток
Рабоче-красные дружины
Стремятся грозно на восток
Оставив близких и родных
Они в тайгу в Сибирь идут
И на штыках своих стальных
Смерть царству Колчака несут.


«Наш путь», № 46 (6 марта).

Дионисий
Пурпурная эра
Вам бронза и гранит, герои коммунары,
Спешите возводить грядущего дворец,
Венец своих побед кладите на венец –
Но прошлое не спит: чу, топот – янычары.
Их черный легион ведет воитель старый,
Багровый капитал, окованный в свинец.
Достаточно бойниц. Бей в радио, гонец.
Исправен броневик. На место, комиссары!
Ты в дым погружена, о пурпурная эра.
Но диск твой золотой уже метет хаос.
Плоть с кровию, все то чему рекли: химера.
Мир новый, словно меч, во мрак былого врос.
Багрянородный стяг свободы и коммуны
Венчают трубы солнц и марсельезы струны.


Дионисий
Солнцу

Соха седою бородою
Метет борозды сонных нив.
Горыныч, радугой цветною
Плесни горячих крыл разлив.
Ширяй, мой змей, играй и лейся,
Устами молний хохочи,
Ныряй в лазури, вейся, смейся,
Весь мир в объятья заключи.
А мой игрень, мой конь игривый,
Мой не подкованный силач,
На диск твой красный и красивый,
Упорно рвется прямо вскачь.
Мои возлюбленный звери …
Позолоченная краса …
Один зажег лазури сферы,
А этот – нивы чудеса.
(Часть текста утрачена)

Дионисий (вероятно - это псевдоним) был явно знаком с лучшими образцами современной ему поэзии, которую в последствии назовут поэзией серебряного века. К сожалению, из-за утраты края газетного листа его интересное и своеобразное стихотворение «Солнцу», сохранилось не полностью. Это уже не просто агитка, на злобу дня, а произведение талантливого поэта.


С. Верная
Товарищу рабочему

Борьба за идею родного народа –
Священный есть долг человека,
Борись же, товарищ, за благо его,
Борись ты отныне до века.
Упорной борьбою удастся лишь нам
Довести до конца наше дело.
И рабочий народ все ж добьется того,
За что борется бодро и смело.


Ант. Мотвиенко
Молитва кулака

Боже, Боже, революцию
Помоги со свету сжить
Чтоб проклятую «скребуцию»
На советы не платить
Окажи мне заступление,
Охрани мое добро,
Отнесу на украшение
Нашей церкви серебро.
Чорт уж с этими убытками.
Для меня же сохрани,
Хоть шкатулочку с кредитками
Про лихие злые дни.
Ну, а золото, добытое
В дни приволья до войны, -
То лежит в земле зарытое,
Не боюсь я сатаны.
Но высокою десницею
От «скребуции» избавь,
На совет пошли полицию…
Укроти их буйный нрав.
Ни за что напали бедные,
Шкуры с них ведь я не драл –
Все свои излишки хлебные
В город барину продал.
О, избавь от революции,
Дай помазанника нам, -
Половину контрибуции
Божьей церкви я отдам.

«Наш путь», № 49 (9 марта).

11 марта газета «Наш путь» вышла с большим заголовком-обращением на первой полосе: «Уфе угрожает серьезная опасность со стороны Колчаковских банд! Возможно временное оставление города. Но только лишь временное. Знайте, уфимские рабочие и работницы! Мы можем уйти и отдать Уфу торжествующим «победителям». – Но знайте, их торжество будет временным и не долговечным. Мы придем вторично и окончательно! Будьте активны и помогайте нам в общей борьбе с реакционными золотопогонниками!»
Весной 1919 года проводилась уфимская операция, которой верховный правитель А.В.Колчак, предавал решающее значение в боевых действиях на Урале. В ходе ее, 14 марта Западная армия генерала М.В. Ханжина взяла Уфу, но уже 9 июня части Восточного фронта красной армии опять захватили город. И на этот раз уже надолго.
В последнем перед отступлением номере «Нашего пути» было напечатано большое стихотворение.

Товарищ Мария
Рассказ любопытного уфимца

Расскажу я вам сегодня
Повесть новую, друзья
Как в Сибирь недавно ездил,
Что слыхал и видел я!
Видел там я роты белых
И «союзные» войска,
Удостоился узреть я
И «Монарха» Колчака!
Вкруг его блестящей сворой
Генералы все сидят.
Всех российских мародеров
Там пришлось мне увидать!
Всех министров и князей
В этой свите видел я!
Там купец и архирей,
По несчастию друзья!
Называть я всех не буду –
Мало время у меня!
Одним словом – там собрались
Все лентяи буржуа!
Я страдаю любопытством:
Не считаясь с сотней бед,
Не замедлил я пробраться
В из «верховнейший» совет!
Тут то, братики родные,
(Не раскаюсь никогда)
Услыхал и я впервые
Голос Нового царя!
Речь держал Колчак к «народу»,
Кулаком сюда грозя:
«Мы покажем им Свободу,
Социальные права!
Мы рассеем их коммуны,
Их советы голытьбы,
И проучим мы изрядно
Этих пасынков судьбы!».
Ярость грозная сверкала
В колчаковских тех глазах,
Пена белая клубилась
У «монарха» на устах!
Я от страха весь согнулся,
Сердце трепетно стучит,
И в уме одна лишь дума:
«Ну погиб, теперь погиб!».
Но, знать, в важный час совета
Было им не до меня,
И сидел тихонько слушал
В уголке укромном я!
Много разных дел решалось…
Меня клонит уж ко сну,
И внезапно я очнулся,
Помянули вдруг Уфу!
Настрожил я слух свой снова;
Говорит своим Колчак:
«Чтобы не было задержки,
Взять немедленно сей град!
А войскам как поощренье,
Чтобы в бой смелее шли
Отдаю свое веленье,
Спирту бочки две свезти!
Я уверен в этом средстве
Не пойдут они уж в плен
Есть пословица в России:
«Пьяным море поколен!».
Так на этом и решили:
Наша пасть должна Уфа,
И что ей неотвратимо
Быть под властью Колчака!
Тут признаться откровенно,
Не на шутку я струхнул;
Не теряя больше время
Я в Уфу скорей махнул!
Быть своим друзьям полезным
Поклялся в то время я;
Нес я весть, что угрожает
Граду нашему беда!
Вот приехал… За газету
Первым долгом я взялся
И прочел я там статейку…
Эх, напрасно мчался я!
Оказалось – спиртом царским
Все войска перепились,
И чтоб бить «проклятых красных»,
Меж собой передрались!
Хохотал держа газету,
Я над ними… Над собой,
Что с безумным страхом мчался,
Чуя гибель над Уфой!
А она стоит как прежде,
С красным флагом на верху,
Каждый день готова дружно
Дать затрепку Колчаку!

«Наш путь», № 50 (11 марта).


Орфография и пунктуация публикаций сохранены.

Уфа. Дом Костерина.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
«…Бесстыдный стиль – модерн»

Это сейчас модерн - архитектурный стиль, наиболее популярный в конце XIX - начале  XX века, представляется нам верхом гармонии и совершенства, но при его появлении многим он казался претенциозным, и даже неприличным. Смелость выразительных средств, не традиционность форм и архитектурных приемов, первоначально вызывали недоумение и насмешки публики.
Валерий Брюсов в стихотворении 1909 года «Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной…» писал:
…На месте флигельков восстали небоскребы,
И всюду запестрел бесстыдный стиль - модерн.


Так, что вполне возможно, именно так встретили уфимцы постройку примерно в 1912 году, богатым купцом хлебопромышленником Павлом Ивановичем Костериным своего особняка, на пересечении улиц Пушкинской и Александровской.  Причудливо орнаментированный фасад, украшенный лепными женскими головками (маскаронами), изображением сов, оскаленных львиных морд, растительным орнаментом был непривычен для провинциального обывателя. И вполне возможно, именно с тех времен берет свое начало одна из самых странных уфимских мифологем - что в этом здании находился публичный дом.
За время моих занятий краеведений, чего только не приходилось слышать по этому поводу. В доказательство былой «публичности» особняка  шли и дамочки на фасаде, и ночные жительницы - совы. Один молодой человек поведал, ни много, ни мало о том, что с этих балконов веселые девицы зазывали проезжавших мимо гусар.  Каких гусар? И куда это они направлялись? На завоевание Индии?  Таким странным образом, в некоторых горячих головах переплетаются обрывки информации, сцены из исторически мало достоверных фильмов («О бедном гусаре замолвите слово», например), ну и, конечно, собственные фантазии.
       На самом же деле, в таком небольшом провинциальном городе как Уфа начала XIX века, все было намного проще и намного скромнее.  Публичные дома существовали, но полулегально, в домишках на окраинах, и процветающими эти предприятия не были. В 1900-х годах для уменьшения распространения, тогда смертельно опасных венерических заболеваний, городская дума приняла решение выделить для домов терпимости специальный квартал на Сибирской улице (в районе перекрестка современных улиц Чернышевского и Мингажева). Были построены простые деревянные дома,  за обитательницами, а это были в основном полуграмотные крестьянские и мещанские женщины, был установлен постоянный медицинский надзор. Но затея, можно сказать, почти провалилась.  Стоит напомнить, что в 1890-х годах в Уфе было около 50 000 жителей, в 1910-х около 100 000. Для сравнения, 46 000 жителей насчитывается в современном Бирске. Так, что практически: все знали всех.   И поход чьего-то мужа или сына в «Камалейкины палаты» (названые по имени одно из содержателей – уфимского мещанина Камелетдина Ибатуллина), вряд ли оставался незамеченным.  В уфимских архивах я читала, направленные  в городскую думу заявления владельцев домов, о том, что, несмотря  на очень низкую плату за услуги, клиентов почти нет, они терпят убытки, и просят о расторжении договоров аренды. Несколько оживился бизнес лишь только с началом первой мировой войны. 
       И посему, где уж там, и на какие бы средства содержался  фешенебельный особняк в самом центре города, по соседству с домами самых известных уфимских богачей? Как-то один местный блогер, и на полном серьезе, писал о том, что в дореволюционные годы любой желающий уфимец, мог прийти в дом терпимости, выбрать девушку в шикарном наряде(?) и прийти с ней на бал.  Уфа в начале XX века, не была Парижем или Рио-де-Жанейро. И не только Уфа. Можно вспомнить о том, как жительница столицы - Анна Каренина, вызвала скандал в обществе, посмев прейти в театр после открытого ухода от мужа. Впрочем, в те времена, даже официально разведенная женщина, не могла прийти ни на бал, ни в театр, и перед ней закрывались двери всех приличных домов. Порядки в российском обществе тех времен были весьма строгими.  Но, как сказал в одном из своих афоризмов, писатель Айдар Хусаинов: «Уфимца ни в чем нельзя убедить». И, думается, этот странный миф продолжит свое существование.
Как правило, мифы и легенды появляются там, где отсутствует достоверная информация. А сведений о владельце особняка – Павле Ивановиче Костерине сохранилось очень немного. В интернете,  и из статьи в статью, кочуют одни и те же данные о том, что богатый самарский купец П.И.Костерин приехал в Уфу в 1890-х годах, и женился на дочери богатого и влиятельного уфимского купца, бывшего городского головы - Екатерине Поповой.
       Но, недавно, в Национальном архиве Республики Башкортостан, мне попалась метрическая запись об их бракосочетании, на самом деле, состоявшемся в октябре 1876 года, когда в Троицкой церкви, уфимский временный купец, 24-х летний Павел Иванович Костерин, венчался с 17-ти летней дочерью уфимского купца Павла Васильевича Попова – Екатериной. Сословное звание «временный купец» могло означать, что П.И.Костерин вел деятельность в нашем городе от имени своего отца – самарского купца. Но в 1878 году в метрической записи о рождении сына Николая, Павел Иванович указан уже уфимским купцом. Более 25-ти лет П.И. Костерин не являлся владельцем какого-либо дома в Уфе, вероятно, все средства шли на развитие и упрочение дела. И только в 1901 году, к этому времени уже крупнейший в нашем крае хлеботорговец хлебопромышленник,  он приобретает усадебное место на углу улиц Пушкинской и Александровской. Уфимский историк М.И. Роднов установил, что Павел Иванович Костерин умер в 1913 году, вскоре после строительства своего нового дома, а его супруга Екатерина Павловна скончалась в 1914. После смерти родителей, в особняке на Пушкинской жили два их сына: уфимский купец Сергей Павлович Костерин и капитан судов внутреннего плавания Михаил Павлович Костерин. Вплоть до 1917 года они, а так же еще четыре брата и сестра были совладельцами «Торгово-промышленного товарищества на паях П.И. Костерина наследники».
Если внешний облик особняка Костерина хорошо известен всем уфимцам, то его внутренняя отделка является мало доступной для осмотра, так как в здании расположена Башкортостанская таможня. В прошлом году по заданию редакции «Истоков» мне удалось увидеть интерьеры этого дома. Я ожидала увидеть характерные для модерна причудливые витые лестницы, необычную планировку помещений. Но внутренняя отделка здания оказался не такой великолепной, как внешняя. В залах выходящих окнами на современные улицы Пушкина и Карла Маркса сохранилась  прекрасная лепнина с растительными элементами. Сохранились подлинные дубовые двери, чугунная лестница, и несколько участков с цветной керамической напольной плиткой. Стоит сказать, что работники таможни очень бережно относятся к этому замечательному историческому памятнику, в котором им довелось работать.
Хотя прошло уже более 100 лет со времени строительства, а в здании
размещались различные организации, но тем не мене, и сейчас во внутреннем декоре чувствуется некоторая незавершенность. Можно предположить, что П.И.Костерин, а затем его наследники ко времени революции не успели завершить все работы.
         Одно обстоятельство, связанное с особняком купца Павла Ивановича Костерина является неоспоримым - это самый приметный и самый известный уфимский архитектурный памятник. И хотя в нашем городе есть довольно много зданий эпохи модерна, дом Костерина, наиболее концептуальный и законченный образец этого стиля. В некоторых источниках можно прочитать, что дом  построен по проекту известного самарского архитектора А.А.Щербачева, но это только предположение, имя автора проекта точно не известно.









“Я живу в Аксёнове, пью кумыс…”. Чехов в Уфимской губернии.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Опубликовано: Вестник Башкирского государственного педагогического университета им. М. Акмуллы. № 4 (23). Уфа, 2010. С. 75-94.

Янина Свице
В начале XX века Белебеевский уезд Уфимской губернии, особенно в части, распологавшейся вдоль линии Самаро-Златоустовской железной дороги, становится одним из наиболее известных в России мест лечения больных туберкулёзом. Целебный башкирский кумыс в сочетании с благоприятным лесо-степным климатом способствовал полному излечению, или улучшению состояния здоровья многих тысяч больных.
Лечебные свойства кумыса были известны достаточно давно. В 1770 году академик П.С.Паллас писал, что в башкирские степи “съезжался недужный народ из Московии для питья кумыса, так оный большую пользу для здравия имеет”. Уже в эти годы некоторые жители центральных губерний России решались на путешествия в башкирские степи, чтобы пить кумыс, живя или у знакомых или в башкирских поселениях. Из “Семейной хроники” С.Т.Аксакова мы знаем, что в 1790 году его маменька по советам уфимских докторов Зандена, Авенариуса и Клоуса лечилась кумысом сначала в имении татарского помещика Алкина, расположенного на р. Дёме, а затем в деревне Сергеевке недалеко от Уфы.
В 1858 году врачом Н.В.Постниковым недалеко от Самары был открыт первый в России кумысный санаторий. В Уфимской губернии лечение кумысом стало доступным более широкому кругу больных только 1860-х годах, после открытия пароходного пассажирского сообщения по реке Белой. Листая подшивки “Уфимских губернских ведомостей” за 1870-е годы можно встретить рекламные объявления первых кумысолечебных заведений. Например: "г. Уфа. Кумыз на лето 1878 года от имама З. Максютова. Долгом считаю довести до сведения гг. потребителей приготовляемого мною кумыза, что местность, где я занимался этим делом около 10-ти лет, на Архиерейском хуторе [находился в районе современного аграрного университета], ныне, по случаю открытия там, спичечной фабрики, в гигиеническом отношении может измениться настолько, что я нашелся вынужденным совершенно оставить эту местность. Вследствие чего, с нынешнего сезона, я для этой цели заарендовал, на несколько лет, подгородную дачу г. землевладельца статского советника В.А.Новикова".
После открытия в 1888 году Самаро-Златоустовской железной дороги добраться до кумысных мест стало ещё проще. Лучшим из них стала долина реки Дёмы, где вдоль линии железной дороги между станциями Аксаково и Давлеканово простиралась Белебеевская возвышенность - открытое лесостепное нагорье, с благоприятным сухим климатом. Устраиваясь на лечении, кумысники расселялись по ближайшим к станциям деревням и покупали целебный напиток у башкир. Первая кумысолечебница в Белебеевском уезде была открыта в 1890 г. при станции Аксаково внучкой С. Т. Аксакова - Ольгой Григорьевной Аксаковой. В начале XX века в этих местах уже находились десятки кумысных санаториев, лечебниц, заведений, кроме того, как и раньше, по деревням ежегодно селились тысячи “диких” кумысников. Именно в Белебеевском уезде Уфимской губернии летом 1901 года лечился кумысом Антон Павлович Чехов.
В мае 1901 г. Чехов приехал из Ялты в Москву. Здоровье его продолжало ухудшаться. Пройдя обследование у известного терапевта В.А. Щуровского, 20 мая 1901 г. Антон Павлович написал сестре “Ну-с, был я у доктора Щуровского. Он нашел притупление и слева и справа, справа большой кусок под лопаткой, и велел немедленно ехать на кумыс в Уфимскую губернию, если же кумыса я не буду переносить, то – в Швейцарию. На кумысе скучнейшем и неудобном, придется пробыть два месяца”. Чехов как врач, видимо, хорошо понимал всю серьезность своего состояния, но ехать на кумыс ему явно не хотелось. И, вероятно, он не очень верил в действенность лечения. В письмах этого периода можно прочитать “…я должен ехать на кумыс. Это всё равно, что ехать в ссылку”, “ехать на кумыс гораздо скучнее, чем читать дамского сочинения роман”. Тем не менее, он решил ехать в Уфимскую губернию. Поездке предшествовало важное для Чехова событие, 25 мая он женился на Ольге Леонардовне Книппер. Обвенчавшись, супруги почти сразу же отправились на железнодорожный вокзал. Чеховы решили добираться до кумысолечебного санаторий таким маршрутом: сначала ехать по железной дороге до Нижнего Новгорода, потом пароходом до Уфы, по железной дороге от Уфы до станции Аксёново, и уже на лошадях 10 верст до санатория. 26 мая они прибыли в Нижний, где один день гостили у Максима Горького. Дальнейшая поездка на пароходе сложилась не совсем удачно. У впадения в Каму реки Белой 28 мая им пришлось сойти на пристани Пьяный Бор, и ждать бельского парохода. В Пьяном Бору Антон Павлович, написал несколько писем. Вот выдержки из них.

М. Горькому.
“Милый Алексей Максимович, я чёрт знает где, на Пья¬ном Бору и буду сидеть здесь до 5 часов утра, а теперь только полдень!! Долгополов взял билеты до Пьяного Бора, между тем нужно было брать только до Казани и здесь пересаживаться на пароход, идущий в Уфу. Сижу на при¬стани, в толпе, рядом кашляет на пол чахоточный, идет дождь — одним словом, этого я Долгополову никогда не прощу…Моя супружница шлет Вам привет и низко кланяется. Сидеть здесь, в Пьяном Бору — о, это ужасно, это по¬хоже на мое путешествие по Сибири... Днем еще ничего, а каково-то будет ночью!”.

А. И. Зальца.
“Милый Александр Иванович… я со своей супругой попал чёрт знает куда. Сидим в Пьяном Бору, на берегу Камы и ждем парохода, который придет сюда не ранее 5 час. утра, а теперь 8 вечера, сидим же мы тут с 12 дня. В Пьяном Бору, а не пьяны…Обстановка здесь ужасная”.

М П. Чеховой
“Милая Маша, выехали мы на кумыс, но взяли не такой билет, какой нужно, и вот сидим в Пьяном Бору Вятской губ<ернии>, сидим с 12 час. дня и будем сидеть так до 5 час. утра, ждать парохода. Погода прескверная. Сидим в избе. По приезде в Аксеново я буду писать тебе, а ты пиши мне непременно, поподробней, как живете и какова погода в Ялте. Супружница моя здорова и всё смеется. Едим со¬леную севрюжину. Если в Аксенове я не приохочусь к кумысу, то придется ехать в Ялту, а потом в Швейцарию. Здоровье мое гораздо лучше, чем было”.

Ольга Леонардовна Книппер позже вспоминала. “У пристали «Пьяный бор» (Кама) мы застряли на целые сутки и ночевали на полу в простой избе, в несколь¬ких верстах от пристани, но спать нельзя было, так как неизвестно было время, когда мог прийти пароход на Уфу. И в продолжение ночи и на рассвете пришлось несколько раз выходить и ждать, не появится ли какой пароход. На Антона Павловича эта ночь, полная отчужденности от всего культурного мира, ночь величавая, памятная ка¬кой-то покойной, серьезной содержательностью и жутко¬ватой красотой и тихим рассветом, произвела сильное впе¬чатление, и в его книжечке, куда он заносил все свои мысли и впечатления, отмечен «Пьяный бор»1.
Дождавшись наконец парохода Антон Павлович и Ольга Леонардовна поплыли по реке Белой до Уфы. 30 мая Чехов писал сестре: “…Мы плывем в Уфу по реке Белой. Жарко”. Два года спустя 30 октября 1903 года Чехов в письме напомнил Ольге Леонардовне об этой поездке: ”…А вот к Ялте не могу привыкнуть. В хорошую погоду казалось, что все хорошо, а теперь вижу – не дома! Точно я живу теперь в Бирске, том самом, который мы с тобой видели, когда плыли по Белой”. 31 мая рано утром Чеховы наконец прибыли в Уфу, на Сафроновскую пристань, и вероятно сразу же поехали на железнодорожный вокзал. Чеховы предполагали уехать в Аксёново ранним, шестичасовым поездом, но недалеко от Уфы произошло крушение состава, и в ожидании поезда задержались до двух часов дня. Возможно, что бы скоротать время они совершили поездку в город. Наконец через неделю после отъезда из Москвы 31 мая во второй половине дня Антон Павлович и Ольга Леонардовна добрались до станции Аксёново. Поезд из Уфы до Аксёнова шел 6 часов. Ещё последние 10 верст до кумысолечебницы Чеховым пришлось проехать на лошадях.
Андреевская санатория (именно так назывались эти заведения в те времена) была открыта в 1898 году на средства, проживавшего в Киеве действительного статского советника Михаила Исидоровича Дурилина, в память умершего от туберкулеза его брата Андрея. Некоторые исследователи склонны считать, что Андреевская санатория была примитивной и неудобной. Но это было не совсем так. Во время прибивания здесь А.П.Чехова лечебница считалось одной из лучших в Уфимской губернии. Приведем описание санатория из “Уфимского календаря на 1903 год”, где был опубликован очерк “Кумысные заведения в Уфимской губернии в 1902 году”.
“Следующая ст. Аксёново, верстах в десяти от которой устроена Андреевская санатория М.И.Дурилина, находится в Гайныямакской волости Белебеевского уезда. Это заведение г. Дурилина может служить по внутреннему устройству примерным в санитарном отношении для всех кумысолечебных заведений. Всё заведение состоит из 40 домиков, из которых каждый разделен на две квартиры, выходящих на одну общую для обеих квартир террасу. Величина каждого номера в домике 66 арш, при 4-х арш. высоты [площадь каждого номера ~ 18 м2, высота ~ 2,85 м2]. Все домики расположены по склону горы в виде буквы П. Кроме этих небольших домиков, находится ещё два больших дома в 10 комнат каждый. Каждый номер снабжен печью, стены же номеров обиты пока шведским картоном, по которому производится побелка. Все номера обставлены железными кроватями с обыкновенными матрацами и волосяными надматрацниками, столами, стульями и шкафами. Все кумысники находятся в этом заведении на полном пансионе за 100 руб. в месяц (квартира, обед из 3 блюд и завтрак из 2 блюд, чай утром и вечером), кумыс же по 10 к. бутылка. Все кумысники столуются в общей столовой, вместе с которой в том же здании помещаются библиотека, музыкальная комната, бильярд и буфетная. Имеется так же при заведении прекрасно обставленная ванная и души. Стол в санатории обязательно общий, и только в крайнем случае, в виду очень болезненного состояния пациента, допускается разноска пищи по номерам.
Кумыс приготовляется под непосредственным наблюдением директоров гг. Варавко, знатоков в этом деле, благодаря чему постоянно можно получать различные сорта кумыса и не по одному только этикету на бутылках, что очень часто бывает в других кумысолечебных заведения. Всех дойных кобылиц в заведении 106 на 100 человек кумысников. Кобылицы пасутся на принадлежащих санатории лугах (приблизительно десятин 500). Способ приготовления кумыса бутылочный. Врачебная помощь в заведении организована прекрасно: кроме директоров-врачей Варавко, приглашены два студента медика старшего курса и две сестры милосердия. При заведении находится порядочная аптека, так, что в лекарствах не ощущается нужды. Как врачебные советы, так и лекарства, не оплачиваются особою платою. К развлечениям заведения можно отнести: библиотеку (около 500 томов), рояль, бильярд. Санатория открывает свой сезон с начала мая и заканчивает в середине августа”9.
Вот ещё одно описание санатория где лечился А.П. Чехов, но более позднего времени – за 1910 год.
“Уфимская губерния. Андреевская кумысолечебная санатория. Сезон с 15 мая по 15 августа. Это заведение находится в 9 верстах от ст. Аксёново”, Самаро-Златоустовской жел. дор., в Белебеевском уезде Уфимской губернии. Хотя это заведение и причисляется к кумысолечебным и здесь существует кумысолечение, но оно совсем особого рода. Это прежде всего санатория. Лечение кумысом составляет здесь только один из целого ряда физио-терапевтических средств, при том под обязательным руководством и контролем врача-специалиста и сверх того, при строгой индивидуализации лечебных приемов и при строгом санитарном контроле всех отраслей хозяйства и всего благоустройства.
Санатория совершенно чужда какой-либо коммерческой цели и до некоторой степени носит благотворительный характер: здесь имеются полуплатные и совсем бесплатные пансионеры. Мы слышали, что до сих пор г. Дурилиным затрачено на заведение около 150 тыс. руб. и только за последние два года оно стало окупать свои расходы и даже немного давать прибыли. До настоящего времени все участие г. Дурилина в жизни этой санатории ограничивалось только денежными субсидиями на нее, а дело всецело поручено было приглашенному на правах директора с самыми широкими полномочиями врачу, каковым последние 6 лет состоит доктор Аркадий Николаевич Рубель (из. С.-Петербурга).
Местность. Санатория расположена на опушке березового леса, на пригорке, где прорублена широкая просека, углубляясь в лес в виде буквы “П”. Кругом санатории много красивых пейзажей: тут есть и высокие горы и густые леса и пространные степи. Лес состоящий из дуба, березы и липы, между просек разрежен и расчищен под парк и создает защиту от степных ветров и палящих лучей солнца, а липы во время цветения дают аромат. Пригорок, где расположена санатория, имеет скат в 3 стороны и влага на нем не задерживается, чем гарантируется сухость почвы. Вообще воздух здесь сухой, климат чисто континентальный – суровая зима, жаркое лето, днем палящий зной, а вечером прохлада.
Помещения для больных состоит из отдельных домиков с двумя совершенно изолированными комнатами и с отдельными в каждой комнате печами. Каждая комната вместимостью в 7,3 куб. саж. (6,756,54,5 арш.) белится ежегодно известкой. Вокруг каждого домика идет крытая, на колоннах терраса, шириной в 2 ½ арш. по переднему фасаду и 2 арш. по боковым, а у задней стены для каждой комнаты – отдельный клозет-ведро с торфяной засыпкой. Всех домиков 50. Из них 40 расположены в три ряда по просеке в виде буквы “П”, с расстоянием друг от друга от 3 до 5 сажень и 10 – на открытой местности, называемой степной. Меблировка комнат: кровать, матрац и волосяной наматрацник, платяной шкаф с отделением для белья, ночной столик со шкафом, умывальник, стол, 2 венских стула, на террасе складное кресло chaise longue. Мягкая мебель совершенно устроена. Подушки постельное белье пансионеры имеют свои. Из каждой комнаты – электрический звонок в помещение прислуги. В одном из таких домиков №№ 79-80 жил известный покойный писатель-врач, Антон Павлович Чехов. Недалеко от этого домика в степи сохранилась скамейка, прозванная “Чеховской”, на которой А.П. любил сидеть. В центре санатории, на полянке - курзал; в нем общие: столовая, гостиная с библиотекой, бильярдная и буфетная. В гостиной – пианино. Вокруг курзала со всех сторон – широкая открытая галерея. Для отвода помоев и жидких отбросов из кухни устроены канализационные трубы.
Довольствие здесь состоит из утреннего чая или кофе с хлебом, маслом, молоком и яйцами, завтрак из 2 горячих блюд, обеда из 3 блюд и вечернего чая с молоком хлебом и маслом. В промежутках – кумыс. Сырые продукты: мясо, молоко, зелень и т.п. преимущественно из собственного имения. Питьевая вода подается посредством центрального водопровода из ключей. Кумыс выделывается из молока из собственных и арендованных кобылиц киргизской породы под наблюдением врача-директора. Для кобылиц имеется собственное в 250 десятин степное ковыльное пастбище.
Врачебная помощь оказывается бесплатно. Медицинский персонал составляют: два врача (врач-директор и его ассистент), студент-медик или медичка и две фельдшерицы. На них лежит наблюдение за больными, контроль над приготовлением кумыса, пищи т.п.; санитарный надзор за гигиеническим содержанием и дезинфекцией помещений и вещей санатории, за мытьем посуды, стиркой белья и мн. др. Каждый легочный больной должен иметь при поступлении или приобрести за особую плату в санатории карманную плевательницу и аккуратно ею пользоваться, иначе рискует лишится места в санатории. Для врачебной службы имеется большой дом (в 10 комнат). Здесь приемные врачей, лярингоскопический кабинет, лаборатория для микроскопических и химических исследований, аптека, перевязочная, две лазаретные комнаты и т.д. В отдельном здании имеется 4 ванные и души для пользования больных.
По словам одной из моих пациенток, жившей два сезона в Андреевской санатории, день обыкновенно проводится таким образом. Встают больные рано, часов в 6-7. До утреннего чая, который бывает от 8-9 ½ час. утра большинство успевает выпить 1-2 бутылки кумыса и совершить небольшую прогулку. После чая до 11 часов идет взвешивание тех болных, которых пришла очередь, для определения их веса. Прогулка пансионеров вне пределов санатории, поездки в окрестности и т.п. допускаются только с ведома и разрешения врачей. До обеда (6 час. веч.) с перерывом на завтрак бывает прием больных врачом, как вновь прибывших, так и старых. Кроме того, врач-директор А.Н.Рубель с 10 до 11 час. утра успевает навестить каждого больного в его помещении. Питье кумыса заканчивается в 5 часов вечера, т.е. за 1 час до обеда. Вечерний чай в 8 часов вечера. После него многие больные остаются в курзале, проходят в гостиную, библиотеку, где занимаются чтением, игрой в шашки, на пианино. Иногда собственными силами пациентов устраиваются маленькие домашние концерты с пением и игрою на музыкальных инструментах. Раза 2-3 в сезон бывают заезжие артисты. В 10 часов вечера курзал запирается и все уходят в свои помещения и ложатся спать. Некоторые сидят у себя до 11 часов, но после этого времени обязаны все быть в постели. Общий отзыв о санаторской жизни, а главное о врачебной помощи, образцово здесь поставленной, и о ее директоре А.Н.Рубеле самый теплый, самый хороший.
При всех положительных данных, справедливость требует сказать, что выбор места под санаторию С.М.Варавкой сделан очень неудачно, а равно неудачно и самое расположение ее на участке. Благодаря сравнительной низости места с окрестными горами и соседству с малоразреженным лесом, по вечерам в санатории нередко отзывает холодом, особенно в дождливую и пасмурную погоду начиная с конца июля. Затем здесь мало вентиляции парка, во многих домиках мало света, а ближние горы имеют очень крутые подъемы. Но не будем строги к инициатору санатории, доктору С.М.Варавке (и скажем здесь ему большое спасибо), сумевшему привлечь г. Дурилина на доброе дело – устройство первой такой санатории с кумысом.
Плата. Нормальным сроком лечения в санатории считается полуторамесячный. За помещение, полное содержание, врачебное наблюдение, анализы, лекарства, ванны (без кумыса):
а) с одного лица в комнате 120 руб.
б) с двоих в одной комнате по 105 руб.
Провожатые в одной комнате с больными платят по 3 руб. в сутки.
За кумыс отдельная плата – 18 коп. за шампанскую бутылку. Стирка носильного и пастельного белья за счет пансионера в санаторской прачечной по городской таксе. Поездки в колясках и верхом в ближайшие окрестности - особая плата по часам”2.
Приведенные сведения говорят о том, что Андреевская санатория в то время когда здесь лечился Антон Павлович Чехов была достаточно благоустроена.
Подробности о жизни Чеховых на кумысе сохранились в переписке писателя, воспоминаниях О.Л.Книппер и её письмах.
Так 7 июня 1901 года она сообщала Марии Павловне Чеховой “Сегодня неделя, что мы здесь. Антон сегодня вешался и, представь, прибавил 8 фунтов. Он пьет уже 4 бутылки и пьянеет, много спит, много ест. Острит, шутит, одним словом, прелесть! …На днях я ездила в Уфу покупать супругу моему по¬душку и простыни и ночные рубашки. Вот яма-то эта Уфа! Пекло, духота, пыль! Потеряла целые сутки, вечером зашла в театр, просмотрела два акта «Старых годов» - больше не высидела! Вчера мы с Антоном и здешним доктором Варавкой смотрели, как ловят рыбу бреднями, попалась большая форель среди другой рыбы. Завтра идем с удочками. Речонка маленькая, но живописная. Антон сидит, болтает с кадетнком из Питера, славный мальчик, но заика, бедный. Общество неважное. Мы по¬балтываем все-таки. Антон срамит меня, что я так дую молоко, стаканов по шести”3.
В 1952 году дирекция санатория им. А.П.Чехова обратилась к Книппер с приглашением посетить санаторий, но она по состоянию здоровья приехать не могла, и выслала несколько фотографий и свои воспоминания. В них она писала. “25 мая 1901 года в Москве состоялось наше вен¬чание с Антоном Павловичем. Сразу же после этого мы выехали в Уфимскую губернию, где Антон Павлович хотел попробовать лечение кумысом. Мы проехали по Волге, Каме, Белой до Уфы, откуда часов шесть ехали по железной дороге до станции Аксёново, вблизи ко¬торой расположен санаторий. Там с 1-го июня мы и по¬селились.
В те времена этот санаторий был очень примитивен, конечно, ничем не был похож ни на одну из наших сов¬ременных здравниц. В центре усадьбы стояло большое деревянное одноэтажное здание, в котором размеща¬лась столовая. Там мы завтракали, обедали, ужинали. До сих пор с улыбкой вспоминаю ритмичный топот бо¬сых пяток здоровых краснощеких девушек, беспрерыв¬но бегавших из кухни в столовую с блюдами и посу¬дой.
Мы с Антоном Павловичем поместились в неболь¬шом деревянном домике (скорее беседке) на две крошечных комнатки-кабинки. В каждой было по одному столу, стулу и кровати. Причем, как оказалось, по¬душки и постельное белье мы должны были привезти с собой, так как казенного инвентаря там не полага¬лось. Мне пришлось на другой же день ехать в Уфу и покупать подушки, простыни, наволочки и пр. мело¬чи12. Кровать для Антона Павловича была очень корот¬ка, он, как известно, был высокого роста. Для того, чтобы ему было удобней спать, я каждый вечер подстав¬ляла к кровати табуретку, на которую он и просовы¬вал свои ноги сквозь спинку кровати.
Но все эти неудобства жизни в первобытном, при¬митивном санатории искупались чудесной природой, воздухом, кругом были дубовые леса, зеленая соч¬ная трава, ароматные полевые цветы. Антону Павло¬вичу нравились длинные тени по степи после шести ча¬сов вечера, фырканье лошадей в табуне. С удоволь¬ствием бродили мы по окрестностям санатория. Антон Павлович очень любил рыбную ловлю, и од¬нажды мы ездили на разведку на реку Дема. Эти чу¬десные места невольно вызвали в памяти замечатель¬ные описания Аксаковым природы в его произведени¬ях. Но рыбачить Антону Павловичу там так и не при¬шлось, уж очень далеко было ездить туда от санатория.
Кумыс Антону Павловичу вначале понравился, он стал его пить до четырех бутылок в день, но затем на¬доел. Будучи вообще по натуре постоянным непоседой, и в то же время противником собственного санаторно¬го лечения, Антон Павлович не дожил положенного шестинедельного срока, и мы через месяц покинули са¬наторий и выехали в Ялту. Потом на юге мы нередко вспоминали о жизни в Аксенове, о замечательной природе этих мест”4.
О жизни в Андреевском санатории О.Л. Книппер, так же написала в своих воспоминаниях о Чехове, изданных в 1952 году. “В Аксенове Антону Павловичу нравилась природа, длинные тени по степи после шести часов, фырканье ло¬шадей в табуне, правилась флора, река Дема (Аксаковская), куда мы ездили однажды на рыбную ловлю. Сана¬торий стоял в прекрасном дубовом лесу, но устроен был примитивно, и жить было неудобно при минимальном ком¬форте. Даже за подушками пришлось мне ехать в Уфу. Кумыс сначала пришелся по вкусу Антону Павловичу, но вскоре надоел, и, не выдержав шести педель, мы отпра¬вились в Ялту через Самару, по Волге до Царицына и на Новороссийск. До 20 августа мы пробыли в Ялте. Затем мне надо было возвращаться в Москву: возобновлялась театральная работа.
Нужно помнить, что эти воспоминания Книппер писались с явной оглядкой на то, что царский санаторий не мог быть хорошим “и ничем не был похож ни на одну из наших сов¬ременных здравниц”. Но фактические материалы, приведенные выше, позволяют сказать, что, например, домик с террасой, с двумя 18-ми метровыми комнатами, с высотой потолка около 3-х метров, вряд ли можно назвать беседкой “на две крошечных комнатки-кабинки”. Но, не смотря, на довольно сносные условия проживания и эффективность лечения уныло-бездеятельная санаторская жизнь Чехову не нравилась. Об этом свидетельствуют письма писателя из Аксенова. Приведем выдержки из них.

М.П. Чеховой
2 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь в Уфимской губернии, скучно, неинтересно; пью кумыс, который, по-видимому, переношу хорошо. Это кислый похожий на квас напиток. Публика здесь серая, скучная… Здоровье мое сносно, даже пока хорошо: кашель уменьшился, почти нет его.

М.П. Чеховой
4 июня 1901 г. Аксёново.
… Сегодня она [О.Л.Книппер] уехала в Уфу за покупками. Здесь скучновато, но кумыс вкусный, жарко и кормят недурно. На днях поедем удить рыбу.

А.М. Пешкову (М. Горькому)
4 июня 1901 г. Аксёново.
…Я живу в Аксёнове, пью кумыс, и во мне прибавилось уже 8 фунтов… Жизнь сытая, но скучная.

М.О.Меньшикову
9 июня 1901 г. Аксёново.
…Пью кумыс и в одну неделю, можете себе представить, увеличился на 8 фунтов. С февраля мое здоровье немножко свихнулось, я стал сильно кашлять, теперь же, по-видимому, пошло на поправку.

В.М.Соболевскому
9 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь санатория, пью кумыс помногу; сначала кажется скучно и серо, а потом становится ничего себе.

Е.Я.Чеховой
10 июня 1901 г. Аксёново.
…Жить здесь не совсем удобно и скучновато, но в общем недурно, и я уже привык.

А.Ф.Кони
12 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь на кумысе, скука ужасающая, газеты все старые, вроде прошлогодних, публика неинтересная, кругом башкиры, и если бы не природа, не рыбная ловля и не письма, то я, вероятно, бежал бы отсюда.
В последнее время в Ялте я сильно покашливал и, вероятно, лихорадил. В Москве доктор Щуровский – очень хороший врач – нашел у меня значительные ухудшения; прежде у меня было притупление только в верхушках легких, теперь же оно спереди ниже ключицы, а сзади захватывает верхнюю половину лопатки. Это немножко смутило меня, я поскорее женился и поехал на кумыс. Теперь мне хорошо, прибавился на 8 фунтов – только не знаю от чего, от кумыса или от женитьбы. Кашель почти прекратился.

М.П. Чеховой
16 июня 1901 г. Аксёново.
Милая Маша, здесь скука непроходимая, живешь точно в крепости… Я прибавился на 11 ½ фунтов.

А.Ф.Марксу
18 июня 1901 г. Аксёново
…Сегодня посылаю Вам корректуру (вторую часть) пятого тома.

М.П. Чеховой
20 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь нет дождей. Кумыс опротивел, хотя все-таки продолжаю его пить. Пью по 4 бутылки в день… Сегодня жарища ужасная, 27 градусов.

В.М.Соболевскому
23 июня 1901 г. Аксёново.
… Я пью кумыс, но дальше четырех бутылок не пошел, мешает расстройство желудка. Надоело здесь ужасно, живу точно в дисциплинарном батальоне, скучища, хочется удрать; и я, по всей вероятности, удеру отсюда и уже пишу повсюду, чтобы с первого июля письма на мое имя адресовали в Ялту. Вероятно уеду отсюда первого июля. Природа здесь, кстати сказать, чудесная; масса полевых цветов, поверхность гористая, много ручьев, но народ здесь неинтересный, вялый, некрасивый, не поющий; все больше башкиры. И чувствуется скорый, жадный рост трав, так как лето кончается уже в августе, а жить и расти хочется. Садов нет. Охота, по-видимому, дивная; хариусы и форели ловятся в речке.

В.С.Миролюбову
конец июня 1901 г. Аксёново.
…Весу я прибавил 10 фунтов. Кумыса не пейте в Петербурге, его можно пить только здесь, в восточных губерниях, куда и советую Вам направиться в будущем году.

В своих письмах Антон Павлович сообщал, что “ кумыс вкусный… и кормят недурно”, жить “не совсем удобно… но в общем недурно”, природа “чудесная; масса полевых цветов, поверхность гористая, много ручьев”, упоминал о поездках на так им любимую рыбную ловлю, но постоянно жалуется на скуку санаторской жизни, неинтересную публику, отсутствие газет. Можно отметить, что и здесь он работал. Из санатория Чехов послал А.Ф.Марксу корректуру (вторую часть) пятого тома своего собрания сочинений. Но самое главное здоровье Чехова явно улучшилось. Он писал, что “кашель уменьшился, почти нет его” и уже через две с половиной недели лечения 16 июня в письме сестре сообщает, что прибавил в весе на 11 ½ фунта (более чем на 4 килограмма). Это указывает на действенность методов лечения применявшихся в Андреевском санатории. Улучшению здоровья больных помогали не только целебный кумыс, но и целебный воздух этих мест.
Во время пребывания в санатории Антон Павлович кроме прогулок и поездок по живописным окрестностям совершал поездки в соседние селения и на станцию Аксёново. Уникальные сведения об этом собрал башкирский писатель Кирей Мэргэн, который в 1944 году побывал в санатории им. Чехова и встречался с местными жителями. По их воспоминаниям А.П. Чехов бывал селе Воздвиженка. Ездил он туда по приглашению П. М. Веселова, инспектора московской мужской гимназии. Веселов был зятем помещика Поме¬ранцева, в имении жены проводил летние каникулы. Пе¬ред домом Чехов сфотографировался вместе с кучером на ходке (эта фотография известна под названием «А. П. Чехов в Аксенове, 1901 г.»). По словам местных жителей, в Воздвиженке было тогда очень красиво: вок¬руг лес, большие заросли кустарника, пели соловьи, пой¬ма реки была в лесу; от кладбища до горы, что по до¬роге в Аксеново, была березовая роща.
Не раз бывал Чехов в деревне Самодуровке (ныне Сосновка), где в то время находилось почтовое отделе¬ние. Однажды он был на званом ужине у купца Беляе¬ва, в числе многочисленных гостей была и учительница церковно-приходской школы Фаина Васильевна Иванова (Костромина), по ее просьбе Чехов читал перед гостями. Позднее Ф. В. Костромина вспоминала: «Его приезд в наши края был настоящим событием. Мы, учителя земской школы, знали писателя по его произведениям. А вскоре нам посчастливилось познакомиться с ним. Он был частым гостем в школе, у наших учителей. Бы¬вало, Антон Павлович поедет на станцию на лошадях, а возвращаться любил пешком, и тогда заходил в шко¬лу выпить чашку чая, отдохнуть, поговорить. Беседовать с ним было очень интересно. Речь его была мягкой, насыщенной юмором. Интересовался Чехов вопросами деревенской жизни. Расспрашивал о работе школы, о жизни крестьян. О нем у меня сохранилось самое дорогое воспоминание». Другие старожилы лично не знали Чехова, но помнили высокого мужчину с черной бородкой клинышком, в очках, в черном костюме, белой рубашке с галстуком-бабочкой, в фуражке-шестиклинке. С ним рядом ходила красивая, улыбающаяся дама сред¬него роста в белом длинном платье с широким поясом и маленькой сумочкой на шнурке через плечо5.
К большому сожалению, не смотря на улучшение состояния здоровья, не прожив на кумысе предписанного врачами срока в полтора месяца, Антон Павлович через месяц покинул санаторий. По всей видимости, отъезд ускорили сложные семейные обстоятельства, связанные с его внезапной женитьбой. В письме О.Л.Книппер от 30 мая 1901 Мария Павловна Чехова писала “Неожиданная телеграмма [о женитьбе], конечно, встревожила нас, особенно мать. Она все металась из стороны в сторону, плакала сильно. Теперь она уже успокоилась и даже, кажется, начинает желать повидаться с тобой поскорей и примирилась с тем, что ее Антоша женат. Мне казалось таким ужасом венчание, что я не раз спрашивала себя, зачем тебе все это понадобилось?”.
Вскоре в Ялте Чехову опять стало хуже. 20 июля в одном из писем он писал “…Я на кумысе жил хорошо, даже прибавился в весе, а здесь в Ялте, опять захирел, стал кашлять и сегодня, даже немножко поплевал кровью”. 24 июля М. Горькому “…В Аксенове чувствовал себя сносно, даже очень, здесь же, в Ялте, стал кашлять и проч. и проч., отощал и, кажется, ни к чему хорошему не способен”.
Память о пребывании АП. Чехова в Андреевском санатории всегда бережно сохранялась. Антон Павлович любил бывать на горе рядом с санаторием. Здесь на месте столика с сиденьем ещё в 1904 г. была поставлена беседка, а гора стала называться “Чеховской”. В 1913 году преподаватель Уфимского епархиального женского училища А.А.Гуляев, лечившийся здесь, писал о домике где жил писатель и чеховской скамейке: “С гор открывается прекрасный вид на всю санаторию; можно видеть, между прочим, и тот (крайний) домик, в котором жил лечившийся от чахотки А.П.Чехов. Этот (“Чеховский домик”) стоит у самой степи, откуда одиноко-сиротливо выглядывает скамейка. На ней, говорят, любил сидеть покойный писатель. Чеховская скамейка!”6.
Во время первой мировой войны Андреевский санаторий был частично занят эвакуированными переселенцами из прифронтовых областей. В гражданскую войну разграблен и возобновил свою деятельность только в 1927 году. Кумысолечебный санаторий имени А.П. Чехова действовал до 1990-х годов. Сейчас здесь расположен Детский оздоровительный лагерь имени А.П.Чехова.

Примечания

1. Книппер-Чехова О.Л. О А.П. Чехове // Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954. С. 607.
2. Доктор Золотницкий В.Н. Путеводитель по кумысолечебным местам. Подробное описание кумысолечебных санаторий, заведений и других мест Самарской, Уфимской и Оренбургской губерний, а также и некоторых других. 1910 г. С. 1.
3. Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Переписка (1896-1959). М, 1972. С. 26.
4. Газизов Ф.Г. Кумысолечебный санаторий им. А.П.Чехова. Уфа, 1981. С. 10.
5. Рахимкулов М.Г. От Пушкина до Толстого. Часть первая. XIX век. Уфа, 2009. С. 157.
6. Гуляев А.А. Очерки кумысолечебных заведений Уфимской губернии. Уфа. 1913.

Император Николай II в Уфе и Уфимской губернии.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Янина Свице. Император Николай II в Уфе и Уфимской губернии.
Опубликовано в краеведческом сборнике: Уфа: страницы истории. Книга первая. Издание исправленное и дополненное. Сост. М.В.Агеева. Уфа, Инеш, 2015.

Обстоятельства посещения Уфы Императором Николаем II стали поводом для возникновения одной из городских легенд. 29 июня 1904 года в ожидании прибытия Царского поезда, на железнодорожном вокзале в торжественной обстановке собрались многочисленные представители уфимской власти и общественности, все подступы к нему были запружены массами народа. Император, вышедший со свитой из вагона, принимая приветствия депутаций, только прошел вдоль ряда собравшихся на перроне людей, а затем, не проехав дальше в город, - отбыл в Златоуст. На обратном пути, в Уфе поезд даже не сделал остановки.
Существует версия, что визит в город был отменен в последний момент из-за возникшей угрозы террористического акта. Один из вариантов этой версии, в соответствующей идеологической обработке и с деталями, унижающими достоинство Царя, была даже опубликована в советской краеведческой печати. Якобы, во время выхода Императора на перрон, на одном из ближайших зданий под тяжестью многих стоявших людей, (и вместе с ними) рухнул козырек. Послышались крики “Бомба! Бомба!” и в начавшейся сумятице Николай II поспешил вернуться в свой вагон. Так как, вблизи вокзала собралось огромное множество народа, стоявшего не только на крышах, но взобравшихся на деревья и прочие возвышенные места, обрушение какой-либо крыши вполне могло произойти, но стало ли это причиной для отмены визита? Кроме прочего не следует забывать, что в эти годы всё связанное с Императором и Царской семьей подвергалось не только критике, бессовестному глумлению, но очень часто просто фальсифицировалось.
Кроме прочего, легенды, слухи и догадки, как известно, появляются там, где нет достаточного количества достоверных источников. В настоящее время подлинных документов, в которых описан визит в Уфу Николая II, сохранилось не так уж и много. Во-первых, это те материалы, которые были опубликованы на страницах уфимской периодической печати. В 1904 году в Уфе выходили только три издания: газета “Уфимские губернские ведомости”, журнал “Уфимские епархиальные ведомости”, и “Адрес-календарь Уфимской губернии”.
Уже 29 июня в “Губернских ведомостях” появились первые сообщения о проезде Императора через Уфу. В “Епархиальных ведомостях” во втором июльском номере (15 июля) были помещены собственные материалы, а также, перепечатки из губернской газеты, и, наконец, в виде приложения к “Адрес-календарю Уфимской губернии на 1905 год”, появилась небольшая (на 8 страницах) статья “Пребывание Его Императорского Величества Государя Императора Николая II в Уфимской губернии”. Вот собственно и всё.
В Национальном музее Республики Башкортостан сохранилось несколько большого формата фотографий запечатлевших это событие, и снятых в Раевке, Уфе и Златоусте. В Уфе царский визит, по всей видимости, снимали несколько городских фотографов (в репортажах упоминаются присутствующие фотографы во множественном числе) но, те, что сохранились (или большинство из них) были выполнены австрийским подданным Евгением Оттовичем Капитой.
4 июля в “Уфимских губернских ведомостях” напечатали следующую заметку “Фотографом г-нм Капита, как известно, снято несколько фотографий при встрече Его Величества Государя императора на станции “Уфа”. В настоящее время из ряда многочисленных снимков уже утверждены для обращения среди публики и для продажи три последовательных снимка, снятых по мере следования Его Величества мимо депутаций от сословий и учреждений г. Уфы. Снимки настолько удачны, что вполне точно передают черты Обожаемого Монарха, Его Наследника, лиц свиты и присутствующих. Г. Капита устраивает специальную витрину с красивой внешней отделкой, около аптеки Дворжец [ныне это салон “Оптика” на перекрестке улиц Ленина и Октябрьской революции], которая будет готова ко вторнику 6 числа и в которой будут выставлены все снятые им при встрече Его Величества фотографии”.
В этом же номере сообщалось, о том, что редакция планирует выпустить отдельную брошюру, с подробным описанием события, “редакция предполагает так же поместить в ведомостях снимки, сделанные во время пребывания Государя Императора в Златоусте, Уфе и на станции “Раевка”. Местными фотографами уже получено надлежащее разрешение на продажу фотографических снимков, на которых изображены Его Величество, и Государь Наследник с сопровождающими лицами”.
10 июля появилась заметка: “На центральной улице, у аптеки Дворжец выставлены в витрине фотографические снимки, относящиеся к проезду Государя Императора и Государя Наследника по Уфимской губернии. Проходящая публика массами толпиться весь день у витрины, с живейшим любопытством рассматривая снимки, где ясно изображены дорогие русскому сердцу черты обожаемого Монарха. Большая признательность фотографии выставившей эти снимки”.
В номере газеты от 11 июля проворный фотограф уже дает объявление: “Фотография Е.О.Капита Мало-Казанская ул. д. Брусянина. Предлагает художественно исполненные фотографические карточки разного размера снимков торжественной встречи Его Императорского Величества Государя Императора на ст. Уфа 29 июня 1904 года. Пересними с фотографических карточек никому не разрешаю, за что виновные будут привлекаемы к ответственности”. В 1904 году фото Капиты были приобретены Уфимским губернским музеем (в фондах Национального музея Республики Башкортостан сохранилась квитанция).
Существует еще один источник по интересующей нас теме, который как-то особо не рассматривался – это дневник самого Николая II, ставший доступным для исследователей только в последние годы. Читая его становиться совершенно ясно, что остановка в Уфе даже и не планировалась. В июне 1904 года, во время Русско-японской войны Император совершил поездку по железной дороге до Златоуста. Его сопровождал брат – Великий князь Михаил Александрович, бывший тогда Наследником, Цесаревич Алексей Николаевич родился – 30 июля 1904 года. Целью этой поездки, длившейся всего около недели - были смотры войск в городах по пути следования. В Уфе же в это время находился только 243 Златоустовский резервный батальон, а все воинские части, были расквартированы в Златоусте. Можно так же отметить, что если Император и посещал какой-то из городов, то кратковременно, проезжая только в соборный храм на молебен. Ночевал он в вагоне поезда.
Попробуем же, по возможности подробно, в хронологической последовательности восстановить все события этих июньских дней 1904 года.

26-го июня 1904 года в субботу Николай II записал в своем дневнике:
“Утром покатал Аликс в кресле. Принял два доклада и посидел с нею до времени отъезда. В час дня простился с дорогою женушкою и отправился с Мишею в поездку. Спутники почти все те же — Олсуфьев вместо Гессе, и без Дмитрия Шереметева. Было прохладно.

27-го июня. Воскресенье.
В 8 час. утра прибыли в Коломну. На поле почти у самой станции был небольшой парад. Представлялись: 5-й и 6-й Вост.-Сиб. саперные батальоны и 5-й мортирный артиллерийский полк.
Толпа себя вела бурно, всюду залезала и очень мешала. В 9 час. отправились дальше. Дядя Сергей сел в поезд в Москве. Погода стояла теплая и ветренная. В 5 час. приехали в Моршанск. Отслушав молебен в соборе, поехал с Мишей за город к красивому лесу, перед которым был парад. Здесь великолепно представлялись две резервные мобилизованные бригады. Полки: 219-й пех. Юхновский, 220-й Епифанский, 287-й Тарусский и 288-й Куликовский. Выправка, равнение, тишина в строю и церем. марш были поразительны - радостно было смотреть. Расстались с д. Сергеем и поехали дальше. А. С. Долгорукий обедал с нами до след. станции.

28-го июня. Понедельник.
В 8 час. приехали в Пензу к месту парада. В нем участвовали полки: 213-й Оровайский, 216-й Инсарский, 281-й Дрисский и 284-й Чембарский. Они представились отлично, несмотря на плохое состояние почвы, размякшей от дождей. Посетив собор, вернулись на станцию и продолжали путь. С нами едет Косыч и прочее Казанское начальство. Стало очень жарко в вагонах. В Кузнецке была встреча от Саратовской губ. В 5¼ приехали в Сызрань (Симб. губ.). Пылище от толпы здоровое! Великолепно представились 26-я и 28-я арт. бригады, пришедшие из Виленского округа. Осмотрев склад вещей для войск на станции, отправились дальше. Перешли пешком через Волгу по мосту. Вечер был очень теплый.

29-го июня. Вторник.
Сегодня был отдых, т. к. ехали целый день и смотров не было. На некоторых станциях на остановках представлялись депутации. В Уфе была встреча побольше и с почет, караулом от 243-го пех. Златоустов-ского п. Тут же видел 7 солдат и матроса раненых при Ялу, кот. возвращались назад. Днем начался подъем на Урал. Проезжали замечательно красивые места, кот. смотрели, сидя в заднем вагоне поезда. Погода стояла теплая, но дождливая”.

Первая остановка Царского поезда на территории Уфимской губернии была на станции “Раевка”. Здесь находилось депо, и, возможно, стоянка являлась технической. Тем не менее, о ней было известно заранее и на станции собрались депутации представлявшие Белебеевский уезд от дворян, земства, города и сельских обществ. “Против платформы вся местность была усеяна народом, стекшимся из разных мест уезда”.
В 12 часов 43 минуты Императорский поезд подошел к украшенной зеленью и флагами станции. Николай II вышел из вагона, подошел к группе дворян, и, выслушав приветствие предводителя – отставного гвардии полковника Кутлугмухамеда Тевкелева, поднесшего хлеб-соль. Затем в сопровождении Тевкелева Император обошел остальные депутации. Когда Император вернулся в свой вагон и встал у окна огромная масса собравшегося народа устремились к вагону. Поезд медленно тронулся, на царском пути в деревне против домов стояли белые столы с хлебом-солью. Какое то время поезд сопровождал эскорт из сотен конных башкир собравшихся из окрестных селений, с приветственными возгласами скакавшими вдоль полотна железной дороги.
Видимо, после того, как уфимским властям стало известно о визите Императора, губернатор генерал-майор Иван Николаевич Соколовский ещё 18 июня выехал из Уфы, передав управление вице-губернатору Николаю Евгеньевичу Богдановичу. 28 июня Багдановский издал распоряжение, 29 июня напечатанное в “Губернских ведомостях”. И из него, опять же совершенно ясно, что готовились к встрече Царя только на вокзале, в самом городе никаких приготовлений не было

29 июня 1904 года Государь Император, следуя по железной дороге, изволит быть на станции Уфа.
1) К 1 часу пополудни (по местному времени) на вокзал имеют прибыть депутации и представители правительственных учреждений, коим присланы билеты и определены места на платформе вокзала, а равно и лица, получившие от губернатора билеты на право входа на особо отведенное на платформе место.
2) В се указанные лица будут допущены к вокзалу не иначе, как по предъявлении ими полученных билетов. Обязанность требовать предъявление билетов возложена на чинов: полиции, охраны железнодорожного пути и корпуса жандармов. Без билета никто, не взирая ни на общественное, ни на служебное положение, пропускаем не будет.
3) Экипажи с упомянутыми лицами должны следовать к вокзалу по Аксаковской улице и жел. дор. шоссе мимо железнодорожной церкви, а по прибытии к подъезду вокзала, экипажи выезжают, по указанию полиции, на шоссе, выходящее к Софроновской пристани и становятся на отведенное место. С других улиц въезд экипажей отнюдь допускаться не будет.
4) Вход на вокзал для лиц, входящих в состав депутаций и представителей ведомств, назначен через главный подъезд вокзала; для остальных же лиц, допущенных на особо отведенное место – через калитку, что у левого края вокзального здания, не доезжая главного подъезда.
5) Исполнение всех распоряжений по расстановке указанные в пункте 1) лиц на вокзальной платформе возложено на чиновников гг. Петропавлова, Федорова и Ареопагитского.
6) В 1 час. 30 мин. (по местному времени) всякий доступ на вокзал будет прекращен.
7) Всем означенным лицам, для права входа на вокзал, будут выданы губернатором билеты и каждому билету будет приложен билет, за подписью начальника Уфимского железнодорожного жандармского отделения.
Во избежание задержек в пропуске, у заставы при спуске с горы, рекомендуется иметь означенные билеты в руках.

Опасаться каких либо акций со стороны террористических групп, властям, конечно же, пришлось. 6 мая 1903 в Ушаковском парке был убит уфимский губернатор Николай Модестович Богданович, 3 мая 1905 в Уфе несколькими выстрелами будет тяжело ранен и губернатор Соколовский. В июне 1904 года при встрече Императора проводились меры по обеспечению безопасности, было оцепление, но, тем не менее, и в Уфе и на других остановках многие тысячи уфимцев и жителей губернии вполне свободно оказались в непосредственной близости от Царского поезда. Как писал корреспондент “Губернских ведомостей”, в Уфе “уже с раннего утра, по направлению к вокзалу тянулись несметные толпы народа, занявшего горы, прилегающие к железнодорожному пути”. Описанное в репортажах желание увидеть Царя, массовая радость и ликование простых людей, не были данью официозу. В эти годы в среде крестьянства, мастеровых, мещанства, купечества были ещё очень сильны монархические настроения. Чего нельзя было сказать о многих государственных и общественных деятелях, по долгу службы находившихся в числе депутаций, и вероятно, не вполне искренне, произносивших верноподданнические речи.
События следующего года покажут это довольно наглядно. Так осенью 1905 года в Уфе, как и по всей стране, начались забастовки, в том числе бастовали Уфимская губернская земская управа, Городской банк, Городская управа. Либеральные и революционные оппозиционеры стали проводить митинги с пением революционных песен и ношением красных флагов. Впереди манифестаций шли городской голова А.А.Маллеев и новый губернатор Б.П.Цехановецкий. В ответ монархисты, возмущенные наглыми выходками революционных радикалов и совершенным бездействием властей, стали проводить патриотические шествия, на которые собиралось 20-30 тысяч человек (на революционных было от 2 до 10 тысяч). В декабре 1905 рабочие Уфимских железнодорожных мастерских по собственной инициативе создали одно из крупнейших в стране по количеству членов (1400 человек – 64% от общего числа работников) монархическое “Патриотическое общество мастеровых и рабочих Уфимских железнодорожных мастерских”.
Но вернемся к описанию визита в Уфимскую губернию Николая II.
29 июня 1904 года около 4 часов пополудни, как только Императорский поезд вошел на железнодорожный мост через реку Белую, на колокольне Крестовоздвиженской церкви раздался трезвон, и из храма вышла процессия с хоругвями и иконами во главе духовенством. В эти годы склоны уфимских гор ещё были открытыми, и не заросли дремучими зарослями, высаженного в 1940-50-х годах американского клена. “Процессия остановилась на холме, саженях в 15 [около 30 метров] от полотна железной дороги, по которой должен был пройти Царский поезд”. Когда поезд тихо подошел, веселый трезвон колоколов соединился с пением духовенства “Спаси, Господи, люди твоя” криками многих тысяч людей, заполнивших площадку перед церковью и соседние холмы. “В окне Царского вагона показался Государь, снял с себя фуражку, и смотря на святые иконы, три раза осенил себя крестным знамением. Государь Наследник так же перекрестился. В других окнах вагона крестились лица государевой свиты. В этот момент бывший во главе духовной процессии местный протоиерей Котельников осенял Государя крестом”.
Часа за два до прибытия Императорского поезда, все находившиеся на вокзале уже были сгруппированы управляющим губернией и расположились по порядку. В сохранившихся репортажах описана каждая из групп, а фотографии Е.О.Капиты сохранили для нас лица собравшихся людей.
С правой стороны от станционной платформы, с начальником гарнизона и командиром части на фланге, стоял почётный караул из роты в 96 рядовых и большая группа, более чем в сто человек из офицеров местного гарнизона, полков Златоустовского и Челябинского. Далее стояли: представители гражданских учреждений; игуменьи уфимского и бирского монастырей со старшими монахинями; депутация дворян; мусульманское духовенства во главе с Оренбургским муфтием Хаджи Мухамедияром Султановым; депутации от городской думы и земцев. Затем расположились: уполномоченные местного купечества со своим старостой Н.К.Блохиным; выборные мещане и мещанский староста Лопатин; сельские волостные старшины; представители еврейского общества; командиры отрядов вольной пожарной дружины; неподалеку от места, обозначенного для остановки Царского вагона - дамы городского общества в светлых праздничных нарядах.
Оба крыла платформы были заняты густою толпою, растянувшейся далеко вдоль железнодорожного пути и образовавшей на склонах окрестных гор сплошное море голов.
За полтора часа до прихода Императорского поезда из Златоуста прибыл губернатор Соколовский. Так как проезд Николая II в сам город явно не планировался, сначала мимо станции Уфа, не останавливаясь, проследовал свитский поезд. Можно предположить, что в нем кроме прочих находились и казаки Собственного Его Императорского Величества Конвоя, которые сопровождали Государя при проезде в города по пути следования, в том числе и Златоусте.
Около 4-х часов пополудни сперва отдаленное а затем все возраставшее и приближающееся “ура” и звон колоколов городских церквей, возвестил приближение Императорского поезда, он медленно подходил к станции. Остановка последовала, когда вагон Государя подошел к правому флангу почетного караула, после чего в вагон был приглашен губернатор. Выйдя на перрон, Государь и Великий Князь Михаил Александрович, в сопровождении нескольких человек свиты подошли к почетному караулу; музыка заиграла встречу. Поблагодарив почетный караул, Император задал ординарцам и офицерам уфимского гарнизона несколько вопросов. Затем от игумений монастырей принял иконы, написанные монахинями обителей. Следуя вдоль перрона, Государь в ответ на приветственные обращения и подавая руку главам делегаций, беседовал с каждой группой собравшихся. Дольше чем с другими депутациями Император разговаривал с волостными старшинами.
На одной из фотографий Е. Капиты запечатлён момент, когда Николай II принимает хлеб-соль от одного из волостных старшин. И по ней хорошо видно, что в бесконечной веренице тысяч и тысяч подобных встреч Императору удавалась не терять искреннего интереса к людям. Доброжелательно, и с явным удовольствием он принимает хлеб-соль от крестьянина. На другой фотографии Капиты, снятой за несколько часов до визита, этот же волостной старшина стоит на перроне, а хлеб, который он преподнесет Императору, держит по-домашнему завязанным в платочек.
На перроне уфимского вокзала Николай II пробыл около трех часов. Когда царский поезд тронулся, Император стоя в окне своего вагона поклонами отвечал на приветствия толпы. По свидетельству очевидца: “Долго не умолкало “ура” и долго смотрел народ вслед тихо удалявшемуся поезду”.
Вечером в городском театре и в общественном саду были устроены торжества по случаю Царского визита. Можно предположить, что во многих домах города этим вечером было празднично и оживлено.
И этим же вечером Императорский поезд сделал короткую остановку на станции Аша. Государю представились две депутации: от рабочих и служащих Симского гороного округа, во главе с управляющим, гонным инженером Умовым, и от местного населения, во главе с земским начальником.

На следующий день, 30-го июня в среду Император записал в дневнике: “Ночью стояли немного выше гор. Златоуста и утром увидели против окон известный столб с надписью: Европа – Азия. В 8¼ подъехали к станции [по Петербургскому времени]. После встречи поехали на парад, на кот. представились отлично полки: 214-й Мокшанский и 282-й Черноярский. Местоположение было очень красивое — горы кругом площадки парада. Дождь прошел и даже показалось солнце. Заехав в собор у самого завода, вернулись на станцию, где осмотрели оружие и предметы, изготовляемые на заводе. В 10½ уехали из Златоуста — остался очень доволен этим местом”.

Ночью с 29 на 30 июля Царский поезд стоял на следующей за Златоустом небольшой станции Уржумка. В “Иллюстрированном путеводителе по Самаро-Златоустовской железной дороге” изданном в 1913 году о достопримечательностях станции сказано следующее: “За стрелкой станции Уржумка к Челябинску начинается выемка, на краю которой, с правой стороны пути, поставлен обелиск, являющийся пограничным столбом между 2 частями света”. Вблизи находится известная Александровская сопка, которую во время своих путешествий посетили Императоры: Александр I, Николай I, Александр II. Кратковременность визита не позволили Государю в свой черед посетить сопку, но после 1904 года достопримечательностью станции стало и то, что “Государь Император Николай II изволил ночевать на ст. Уржумка”.
30 июня в Златоусте день выдался дождливым и холодным, но уже с рассвета потянулись из города тысячи жителей как к вокзальному шоссе, так и к плацу, где предстоял Высочайший смотр войскам, уходившим на Дальний Восток. На вокзале еще с раннего утра собралась публика и многочисленные депутации. “В 9 часов утра по местному времени, с Уральского хребта со станции “Уржумка”, в дымке леса, показался Царский поезд, подходивший к станции “Златоуст”.
По прибытии поезда, вышедшие из вагона Император и Наследник на перроне станции принимали приветствия и хлеб-соль собравшихся депутаций. Затем в экипажах Государь со свитой, уфимский губернатор И.Н.Соколовский, члены депутаций, в сопровождении казаков Собственного Его Величества Конвоя направились на войсковой плац.
“Красивую и вместе с тем внушительную картину представляли густые колонны, выстроившихся побатальонно 214-го Мокшанского и 282-го Черноярского пехотных полков. В тылу их расположились полковые обозы и патронные двуколки. Войска одеты были в походную форму”. Император выйдя из экипажа, сел на коня, и начался Высочайший объезд войск. По его окончании оба полка прошли церемониальным маршем. Затем полки построились в батальоны, а офицеры были вызваны на середину фронта. Поздравив господ офицеров с походом, Государь обратился к войскам со словами благодарности и напутствия, а затем благословил каждый полк образом от имени Императрицы и от Своего имени”.
После окончания смотра Император направился в собор, на площади которого собралось множество ликующих людей. На паперти, вмести с многочисленным духовенством Государя встретил Епископ Уфимский и Мензелинский Христофор. Можно отметить, что преосвященный приехал из Уфы в Златоуст еще 28 июня. В соборе в этот день собралось несколько тысяч человек. После молебна епископ Христофор благословил Императора и Наследника святыми Образами, которые затем поднес Императору на память о посещении Златоуста.
Из собора кортеж двинулся к вокзалу. Здесь Государь и Наследник подробно рассматривали, выставленные в зале I класса образцы изделий Златоустовских заводов: оружия, военных снарядов, чугунного литья. Начальник оружейного завода преподнес Императору, Наследнику и членам свиты шашки. В ответ Государь подарил каждому из мастеровых, работавших над их изготовлением серебряные часы. Затем Николай II, выйдя на перрон, осмотрел эшелон подвижной артиллерийской мастерской Манжурской армии и выстроенные тут же Бессарабский и Екатеринославский отряды Красного креста.
В Златоусте Николай II пробыл около 4-х часов, уехав по местному времени в час пополудни. В продолжении дневника 30 июня он запишет: “После завтрака долго сидел с Мишей в заднем вагоне. Любовались красотою дороги при солнечном освещении. Когда спустились с гор, попали в два ливня. Проехали Уфу в 7½; костры горели на горе перед домами, а все население стояло вдоль жел. дороги”.

Через Ашу поезд проследовал без остановки, но вдоль линии железной дороги стояла огромная толпа народа, желавшего еще раз видеть Государя.
30 июня В 7 часов 45 минут Императорский поезд сделал остановку на станции Шакша-Ураково. На станции, на площадке вдоль второго пути поезд ожидали земские начальники, а также старшины близлежащих волостей, и выборные от сельских обществ. Государь и Наследник со свитой подошли к каждой депутации, старшина Благовещеской волости поднес Его Величеству хлеб-соль. Маленькая девочка - внучка начальника станции К.И.Савицкого преподнесла Императору букет цветов. Народ, сошедшийся из окрестных деревень, сначала стоял по обе стороны полосы отчуждения, некоторые взобрались на верхушки деревьев, после прихода поезда они хлынули на станцию и заполнили её, но никакого беспорядка при этом не было, “Все время, пока Его Величество говорил с депутациями, стояла полная тишина, превратившаяся в бурные клики “ура” лишь в ту минуту когда Государь изволил возвращаться к вагону”.
Николай II вошел на площадку вагона, и тут, видимо неожиданно для всех, к нему подбежала ученица Иглинской школы и подарила Императору букет полевых цветов. При отходе поезда он стоял у двери вагона.
В Уфе как и в предыдущий день, несметные толпы народа как из города так и из окрестных деревень потянулись к станции и полотну железной дороги. “Горы, крыши домов, деревья наполнились теми, кто не поспел занять места более удобные и близкие к Царскому пути.
… Ко времени прихода свитского поезда, за 50 минут до Императорского, уже не было свободного места, была одна сплошная живая стена и эта живая стена стояла спокойно, без толкотни, без давки, задние ряды не напирали на передние. Каждый как бы сознавал важность переживаемой минуты и, разделяя чувства другого, ни один ни одному не мешал. Получалось полное впечатление, что сам народ охраняет в себе порядок. Когда вдали на Воронках засветились огни локомотива Императорского поезда, народ благоговейно сеял шапки и, вторя перезвону колоколов, встретил приближение поезда русским, мощным, могучим “ура”.
Поезд проходил совершенно медленно по второму (главному) пути. На второй платформе станции стояли: Управляющий губерниею [Н.Е.Богданович] и начальники учреждений”.
Император находился у окна своего вагона, и поклонами отвечал на приветствия собравшихся людей.
“Когда царский поезд скрылся из глаз, вся несметная народная масса по звуки “Боже Царя храни”, исполняемого оркестром вольной пожарной дружины, как один человек запела народный гимн, повторенный до десятка раз. От станции железной дороги вплоть до чугунного моста зажжены были смоленые бочки, придававшие погружавшемуся уже в ночной мрак городу сказочный волшебный вид”.
В дни следования Императора через Уфу в торжествах по этому случаю приняло участие и Уфимское городское пожарное общество. “30 июня, при следовании Его Величества обратно из города Златоуста, дружина в полном составе и со знаменем Общества, построилась на вокзале станции Уфа. “Как только приблизился вагон, в котором изволил быть Его Величиство, Пожарное общество склонило пред ним свое знамя. По отходе поезда, оркестром Пожарного общества несколько раз был исполнен народный гимн. Могучие звуки оркестра, пение гимна, громовое “Ура” тысячной толпы, зажженные электрические вензеля Их Величеств, роскошное убранство вокзала, представляли из себя такую картину, которая не поддается никакому описанию. Уже совершенно скрылся из виду Императорский поезд… но толпа долго, долго оставалась на вокзале и оглашала воздух криками “Ура” и пением гимна”.
Затем пожарная дружина, со знаменем Общества, и при звуках оркестра, дошла до квартиры Н.Е.Богдановича. Так как в этом же доме находился Уфимский губернский телеграф (Уфимская, 59, дом Сахарова, ныне перекресток улиц Гоголя и Чернышевского), по просьбе дружины была послана телеграмма Августейшему председателю Императорского пожарного общества, Великому Князю Владимиру Александровичу.
“Следуя затем далее, Пожарная дружина в том же порядке в 10 1/2 часов вечера дошла до здания Городской думы, где была встречена городским головою и членами правления”. Из зала Думы был вынесен портрет Императора, пред которым было склонено знамя Пожарного Общества. Городской голова сказал соответствующую случаю речь. После этого оркестр несколько раз исполнил народный гимн “и мощные звуки музыки чередовались с кликами “Ура” дружины и собравшейся громаднейшей толпы”.
В числе материалов опубликованных в “Уфимских губернских ведомостях” было сообщение о том, что Император передал в распоряжение уфимского губернатора “для раздачи в пособие беднейшим жителям города Уфы 2000 рублей, и города Златоуста 1000 рублей”.
После Златоуста Император посетил еще несколько городов.

Из дневника Николая II.
1-го июля. Четверг.
В 10 час. приехали в Самару. После встречи отправился верхом со станции. На параде участвовало: 215-й пех. Бузулукский и 283-й Бугульминский полки, 3-я Запасная арт. бригада, 3-я, 4-я, 5-я, 6-я, 7-я и 8-я Восточно-Сибирские горные батареи. Все представились отлично. После собора посетили пар. «Новик», приспособленный для перевозки больных и раненых, и местную общину Крас. Кр. Порядок был образцовый. Уехали в час завтрака. На двух станциях видел эшелоны Оровайского полка из Пензы. Приятно было их снова увидеть. Погода стояла солнечная и ветреная. Снова перешли пешком по мосту через Волгу. Вечером на промежуточных станциях видел две батареи 10-й артил. бригады, идущие в Сызрань для мобилизации. Фельдъегеря начали часто приезжать навстречу с бумагами, кот. я с успехом одолевал.

2-го июля. Пятница.
Проснулись чудным жарким утром. В 10½ приехали в Тамбов. Дядя Сергей был на станции; в зале 1-го кл. была встреча. Посетив собор, поехали на превосходное поле для парада, где представились: 217-й пех. Кромский, 218-й Борисоглебский, 285-й Мценский и 286-й Кирсановский, а также два маршевые эскадрона Нежинского и Чернигов. драг. полков. Все части я нашел в отличном порядке. Между запасными нижними чинами видел многих знакомых из служивших в Сводно-Гвар-дейском батальоне; масса также из моего Московского полка. В час сели в поезд с платформы в поле и уехали при здоровой жаре. День стоял дивный. В 4½ была небольшая встреча на ст. Александро-Невская от некоторых уездов Рязанской губернии. Читал в свободное время. Москву проехали в час ночи; там простились с д. Сергеем.

3-го июля. Суббота.
Радостный день возвращения в лоно своей семьи. Принял доклад Сахарова. День был также очень жаркий; в вагонах было 23°. Расстался с Мишей в Тосне и приехал в Петергоф в 5 ч. прямо к чаю. Застал Аликс и детей в добром здравии. После обеда на балконе катал свою женушку по Александрии. Вернулся из поездки с отрадным чувством от всего виденного и с умиленным благодарением Господу Богу за все Его милости.

Уфимская архиерейская слобода. Всехсвятская церковь.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas



Склон горы между Наместническим домом, и рекой Белой стал застраиваться жилыми домами ещё с конца XVIII века. После учреждения Уфимской епархии здесь поселились служащие Архиерейского дома, и слобода получила название Архиерейской. Несмотря на близость к центру, она считалась одной из самых бедных и неспокойных в городе.

Так в 1877 году уфимский публицист М.В. Лоссиевский, в корреспонденции в столичную ”Русскую газету” писал: Один из наиболее опасных, а потому и требующих надзора полиции по праздничным вечерам, пунктов есть место против театра, в так называемой Архиерейской слободе, глубокий овраг19, который, спускающийся до р. Белой, служит очень удобным убежищем для темных субъектов: ограбил, избил и свалился в овраг кубарем – поди ищи молодца”20.  

В1883 году в одном из писем к К.П.Победоносцеву епископ Никанор сообщал: ”Архиерейский дом стоит на обрыве, над рекой. Как раз под обрывом, на берегу р. Белой, раскиданы бедные лачужки, в которых проживали некогда штатные архиерейские служители; отчего эта слободка и ныне слывет под именем ”Архиерейской”. Наши келейники, прислуга имеют и ныне там постоянные знакомства и знают все, что там делается. В прошлую Пасху, рассказывают, - ужасное дело: муж нашей прачки и еще один молодой человек среди бела дня изнасиловали девушку, случайно прибывшую сюда, на праздник Пасхи; кажется, они же убили старую женщину, старую горничную старых бар, пришедшую сюда в гости, набив ей рот глиной. Я тогда же, при случае сказал это губернатору Н. П-чу. Удостоил промолвить слово совершенно равнодушно: ”Пустое, - говорит, - пьянствовали вместе и разодрались… Старуха опилась де” и т.п. Эти герои были на свободе до последних дней. По возвращении из поездки по епархии слышу: эти же два свободные героя ночью, в парке, около самого Архиерейского дома, напали на ночной обход их пяти человек и изранили жандарма, который поступил даже в больницу. В то же время, - никогда небывалое дело, - наш Архиерейский дом четыре раза подвергался нападению воров, которые два раза произвели взлом замков, дверных скоб и дверей. В первый раз ломились ночью к эконому-диакону, который находился дома и два раза выстрелил из пистолета, угрожая смертию разбойникам. Те ушли, едва уже не высадив и вторую дверь, за которую укрылся стрелявший эконом. Теперь мы от защиты от ночных разбойников купили для дома пол дюжины пистолетов21.

Среди серии фотографий Уфы, сделанных в 1885-1887 гг. для собрания французского географа Жана-Жака Элизе Реклю сохранился, первый из известных, снимок Архиерейской слободы. На нём, кроме множества домиков в беспорядке лепившихся на склоне горы видна дубовая роща, спускавшаяся от Архиерейского дома почти до самого берега Белой.

В 1898 году попечением епископа Иустина (Полянского) в Архиерейской слободе - в так называемых Дубничках (в XIX веке этот топоним в большинстве случаев писался не “Дубнячки” как сейчас, а “ДубнИчки”) была выстроена небольшая деревянная Всехсвятская церковь. Обстоятельства ее сооружения были описаны самим преосвященным в небольшой статье, напечатанной в ”Уфимских епархиальных ведомостях”.

Весной 1897 года, я однажды ходил в своей дубовой роще, лежащей на скате горы - от Архиерейского дома к реке Белой. Спустившись с горы вниз, я увидел одно не заросшее лесом место. Стоя на этом месте, я посмотрел на право, налево и к реке. Место, со всех этих трех сторон, было окаймлено убогими хижинами бедных жителей, принадлежащих к городу Уфе.

       Все городские церкви были далеко от этих бедняков. И я невольно подумал: как они - зимой и в грязь – взбираются на эти крутые горы, что бы сходить иногда в церковь помолиться? Ответ был один: весьма неудобно и трудно: потому, быть может, и ходят редко, а то и совсем не ходят… Понятно, какою тяжкою грустью отозвался сей ответ в моем сердце.

       Долго ходи я по роще раздумывая, как бы помочь этому горю; и наконец решился поставить там, хоть деревянную – не очень богатую церковь – для бедных набережных жителей г. Уфы. Решимость моя еще более укрепилась, когда я услышал рассказ одной там живущей женщины, что ее дочь – девочка около трех – видела на пне – вблизи предначертанного мною для церкви места - ”Боженьку”, всю в цветах, около которой было множество детских игрушек”. В то же время дошел до меня другой рассказ тамошних же старушек, что они не раз видели какого то монаха, выходившего из того места, где сток с горы образовал довольно глубокую яму.

       Положившись на волю Божию, в надежде на Его помощь, и не долго думая, я избрал план для церкви; по утверждении плана условился с подрядчиком выстроить по нему храм за 5000 р. Осенью того же года уже заложен был каменный фундамент на отведенном и освященном по чину церковному месте, а Великим постом 1898 года вырублен был и сам храм.

       Слава Богу! Нашлись и любящие благолепие Дома Божия благотворители, даже крупные: один пожертвовал 1000 рублей, другой – 500, третий – 200, а четвертый собрал по городу около 300 рублей. Храм был вовне и внутри наскоро облагорожен, и 22 мая того же года торжественно освящен архиерейским служением. С тех пор открыто в этом новом храме богослужение по воскресным и праздничным дням. И как приятно было служить там, когда стекалось туда на богослужение множество жителей со всего города. Очевидно, к храму сему все отнеслись сочувственно, не смотря на то он пока скуден.

       Устроен храм и освящен во имя Всех Святых, во 1-х потому, что в Уфе нет такого престольного праздника; во 2-х потому для того, что бы все жители города Уфы имели здесь своих ангелов - небесных покровителей, имена которых носят на себе, и желающие из них приходили сюда – в это прекрасное и уединенное место – духовно праздновать свои именины; в 3-х потому, что сюда перенесен иконостас из церкви Всех святых, бывший в Архиерейском доме, замененной церковью ”Пречистыя”.

       Богослужения в новой церкви продолжаются; жители посещают эти богослужения, и приносят в храм свои посильные лепты: кто икону, кто воздухи, кто пелену, завесу, одежду на престол, кто плащаницу, а кто и деньги. В настоящее время уже многие расположились к своему храму, полюбили его, и заявили мне свое желание благотворить ему понемногу и более и более украшать его, постепенно снабжать его веем нужным и приводить к совершенству.

       Видя такое усердное отношение к храму Божию небогатых прихожан его, с своей стороны, располагаюсь всеми мерами и способами содействовать сему доброму и святому делу, при помощи Божией, до тех пор, пока приведем нашу церковь в надлежащий желаемый порядок. Пусть это будет в своем роде ”Гефсимания”22.

Всехсвятская церковь очень гармонично дополнила архитектурно-ландшафтный комплекс Архиерейского дома, и Дубнички стали одним из самых красивых уголков Уфы, и любимым творческим местом для нескольких поколений художников и фотографов. В начале XX века довольно много фотографировал Архиерейский дом и его окрестности фотолетописец Уфы Аполлоний Зирах. Летом 1910 года один из пионеров российской цветной фотографии С.М.Прокудин-Горский, на средства, выделенные Императором Николаем II, совершил одну из своих фотоэкспедиций, целью которых было составление собрания цветных фотографий достопримечательных мест Российской Империи. В Уфе мастер сделал девять цветных снимков, три из которых – это виды Архиерейской слободы.

Строительство Всехсвятской церкви способствовало постепенному благоустройству этой части города. Власти, в частности, боролись с вырубкой дубовой рощи превратившейся в небольшой городской парк. Так в ‘”Уфимских губернских ведомостях” за 1904 год можно прочитать следующую заметку “По поводу вырубки “Дубников”. В прошлом году, в Уфимской городской думе одним из гласных поднят был вопрос об опустошительной рубке деревьев в так называемых “Дубниках”, что у Всесвятской церкви, Насколько помнится, думой поручено было управе выяснить вопрос о принадлежности данного места городу, и во всяком случае сделать сношение с кем следует о прекращении сказанной рубки. К сожалению, мы в настоящее время видим, что добрые желания городской думы не увенчались успехом: рубка не только не прекращается, а наоборот, в последнее время грозит совершенным уничтожением всего этого насаждения – лучшего украшения окружающей местности, лишенной какой-либо другой растительности. Мы слышали, что дубки употребляются не только на постройку церковной ограды, но идут и на продажу.

Надеемся, что городское управление, в котором, повторяем, данный вопрос однажды уже рассматривался, обратить внимание на нашу заметку и примет меры к сохранению остатков Дубниковского парка, так охотно посещаемого публикой”23.

В 1910-х годах в Архиерейской слободе, на улицах Всехсвятской, Малой Всехсвятской, Нижнее-Волновой, Средне-Волновой, Волновой и Архиерейском овраге насчитывалось более 70 домов. На лучшей из улиц слободы – Волновой, проживало довольно много квартирантов из числа мелких городских чиновников, а так же снимали жилье учительницы Епархиального женского и Первого городского училищ24.

В 1921 году слобода стала местом одного из самых трагических событий в истории Уфимской епархии. Епископ Симон (Шлеев) приехавший в Уфу в начале 1920 года не смог поселиться в национализированном Архиерейском доме, и первое время жил в Благовещенском монастыре, а затем в Дубничках, в домике стоявшем рядом с Всехсвятской церковью. 5 (18) августа 1921 года по дороге из собора, недалеко от своего дома, владыка был убит.


Всехсвятская церковь в Дубничках действовала до 1933 года, сейчас на месте храма находится жилой дом. В начале 1970-х при строительстве обкома КПСС был снесен не только комплекс зданий Архиерейского дома, но и большая часть слободы. Так была полностью уничтожена улица Волновая, существовавшая уже в XVIII веке. В 1940-1950-е годы для укрепления грунта, на склонах уфимских гор был высажен американский клён. В настоящее время, когда-то чистый склон над Белой в районе Архиерейской и примыкавшей к ней с запада Семинарской слободы, покрыт совершенно дремучими зарослями одичавшего клена, среди которых прячутся частные домики, и петляют несколько разбитых улочек: Местные Дубнячки, Михайловка, Республиканская, Аульная и Лины Одена.

Дубовую рощу постепенно вырубили жители. От неё, на улице Местные Дубнячки, недалеко от места, где был убит епископ Симон, сохранились только три столетних дуба-великана. Причем сохранились они благодаря хозяину дома, на усадьбе которого растут. По рассказу пожилого мужчины, родившегося и всю жизнь прожившего в слободе, свое жилище он построил там, где когда-то стоял дом священника Всехсвятского храма, затем приспособленный под библиотеку. Когда началось строительство, дубы стали мешать подъезду техники, и по его словам: “Крановщик мне говорит – “Сруби ты их”. Но я не стал, жалко стало. Мне все растения жалко…, даже цветок срывать. Когда срываешь - они, говорят, плачут”.

В послереволюционные годы, власти пытаясь переименовать слободу, называя её то Южной, то Красноармейской, но ни одно из названий не прижилось, а топоним “Архиерейская слобода” или “Архиерейка” существует до сих пор.

Примечания.

{C}

{C}{C}19. Труниловский овраг – глубокая лощина спускающаяся к реке и разделяющая Архиерейскую и Труниловскую слободы. Ныне весь заросший деревьями, овраг располагается в начале ул. Цюрупы (бывшей Телеграфной), за зданием Госпиталя ветеранов войн (Епархиального женского училища). В 1870-х годах деревянный летний театр находился недалеко от Губернаторского дома, примерно напротив Труниловского оврага.
20. Лоссиевский М.В. Корреспонденция / Русская газета. 1877. № 96 (24 ноября) [Историко-краеведческие исследования на Южном Урале в XIX – начале XX вв. Составитель М. Роднов. Уфа, 2014. С. 91].
21. Русский Архив. 1915. № 5. С. 94-95.
22. Епископ Иустин. Новая в Уфе церковь Всех Святых / Уфимские епархиальные ведомости. 1899. № 7. С. 325-327.
23.
Уфимские губернские ведомости. 1904. 23 июня.
24. Справочная книга г. Уфы. Уфа, 1911.

Опубликовано в краеведческом сборнике: Уфа: страницы истории. Книга первая. Издание исправленное и дополненное. Сост. М.В.Агеева. Уфа, Инеш, 2015. С. 105- 115.


Литераторы из уфимского рода Зубовых: Н.В.Веригин (1796-1872); А.М.Хирьяков (1863-1940).
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Опубликовано: Аксаковские чтения: (материалы XV Аксаковских чтений. Уфа, 24-26 сентября 2015 г.) отв. ред.: д.ф.н., проф. В.В.Борисова. Уфа: Издательство БГПУ, 2015. С. 161-172.

Янина Свице
Литераторы из уфимского рода Зубовых:
Н.В.Веригин (1796-1872); А.М.Хирьяков (1863-1940).

В последние десятилетия исследователями проведена большая работа по изучению родословной Сергея Тимофеевича Аксакова. В большей степени это касается Аксаковской ветви, а вот исследований по линии Зубовых не так много. Впрочем, и сам писатель кроме дедушки Зубина (на самом деле Николая Семеновича Зубова) о других Зубиных (Зубовых) упоминает только эпизодически. Но, как оказалось, кроме родных дядей по матери, двух сводных теток, и сводного дяди, в Уфе у С.Т.Аксакова было множество близких родственников по линии Зубовых, о которых в семейной дилогии не упоминается совсем. Возможно, это связано с тем, что Сергей Тимофеевич не хотел перегружать повествование еще большим количеством персонажей, что могло превратить литературное произведение в мемуарные записки.
В Уфимском историческом архиве сохранилось несколько Духовных росписей и Метрических книг Успенской церкви, прихожанами которой было семейство прокурора Николая Семеновича Зубова. По Духовным росписям видно, что в годы отрочества и юности матери писателя в их семье жили: бабушка, вдова капитанша Ефимия Максимовна Зубова (1718-1784); и три осиротевшие двоюродные сестры Марии Николаевны – Прасковья, Анна и Екатерина Аничковы. Они были дочерьми родной сестры Николая Семеновича Зубова, и уфимского дворянина, капитана Михаила Николаевича Аничкова. Эти девушки были старше Марии Николаевны - Прасковья на 7 лет, Анна на 5, и Екатерина на 3 года, и до самого замужества они жили в семье своего дяди.
Прасковья Михайловна вышла замуж за поручика Андрея Андреевича Мисайлова. У них был единственный сын – Алексей, его внучкой была талантливая пианистка, имевшая мировую известность - Вера Тиманова. У Анны Михайловны (в замужестве Хирьяковой) было 9 детей, у Екатерины Михайловны (в замужестве Веригиной) – 7. Таким образом, по этой ветви Зубовых у С.Т.Аксакова в Уфе было 17 троюродных братьев и сестер [1].
Одним из них был Николай Викторович Веригин (1796-1872). В 1870 году он прислал в “толстый” литературно-исторический журнал “Русская старина” свои воспоминания, но опубликованы они были только в 1892-1893 годах, и не полностью. По какой то причине хотя в июльской книжке за 1893 г. после очередной главы был дан анонс “продолжение будет” – оно не последовало.
В воспоминаниях Н.В.Веригина об истории семьи, жизни в Уфе посвящено, к сожалению, не очень много места, и в основном в них он пишет о службе в гвардии в последние годы царствования императора Александра I. Мемуары Н.В.Веригина ценны для нас тем, что добавляют новые штрихи к характеристике уфимского окружения, в котором выросла Мария Николаевна Зубова. Несомненно, что страсть к чтению, склонность к литературным занятиям передались С.Т.Аксакову от матери, а ей от отца, и, вероятно, других членов семьи Зубовых. Можно вспомнить о том, что в 1762 году, когда уфимское дворянство отсылало наказ в Уложенную комиссию, более половины из них (за неграмотностью) не смогли даже собственноручно расписаться. На этом фоне секретарь Уфимской провинциальной канцелярии Семен Зубов, его сын Николай Семёнович и все семейство, вероятно, были одними из самых просвещенных людей в Уфе.
Н.В.Веригин буквально в нескольких строках упоминает о матери и отце, но, по всей видимости, не только Мария Николаевна Зубова, но и её двоюродные сестры Аничковы были по тем временам достаточно образованными девушками. Образованными, но не очень богатыми. Их отец принадлежал к старинному уфимскому дворянству и был двоюродным братом “книжного благодетеля” Серёжи Аксакова – Сергея Ивановича Аничкова. Родовым имением сестёр Аничковых было сельцо Подымалово, расположенное недалеко от Уфы, где каждой принадлежало небольшое число крепостных душ, а большая часть их брату (возможно сводному) Ивану Михайловичу Аничкову.
По данным из сохранившихся ревизских сказок, отец Н.В.Веригина – отставной подпоручик Виктор Григорьевич Веригин, в 1794-1799 годах перевел в имение своей жены Екатерины Михайловны в деревне Подымаловой несколько крестьян из Казанского наместничества, и дворовых из г. Бугульмы [2]. К ревизии 1811 года у супругов Веригиных было уже семеро детей, за которыми были записана часть крепостных: Любовь, Катерина, Вивея, Александра, Анна, и сыновья “Казанской гимназии ученики” – Николай и Егор [3]. В своих воспоминаниях Николай Викторович Веригин писал, что его отец происходил из старинного, но обедневшего дворянского рода. Предки его владели землями в Казанской губернии, пожалованными еще в царствование Ивана Грозного, но “все это в течении веков утратилось.. Отец мой женился, занимал исправническое место 12 лет, не имея в своем доме даже обыкновенного столового вина, а не только какой-либо высшей прихоти, садил гостей своих только-что не на деревянные скамьи по обычаю наших предков, и принужден был для некоторого образования своих детей, а их было 7, продать остатки того в Казани имения, которое напоминало давность и, вместе с тем, обеднелость нашего казанского рода. Помню, что старый дворянин приходил в сильное негодование, когда давали чувствовать ему, что он не умел обеспечить не только себя, но и всех своих детей 12-ти летним своим исправничеством: ему презрительны были исправнические средства приобретения. Отвращение к непозволительным приобретениям столь было сильно в моем отце, что скоро ни один проситель и ни один тяжущийся не смел даже и предлагать ему подарков, и следствием этого бескорыстия была нужда, а снуждою и забвение о дворянине обществом, которое, большею частию, состояло из людей, не одних с ним правил.
Я был отдан, 9-ти лет от роду, после домашнего ученья, в Казанскую гимназию пенсионером в июле месяце 1805 года” [4].
Николай Веригин учился в Казанском университете, но в 1815 году оставил его, уехал в Санкт-Петербург и поступил на военную службу.
“Дворянский полк был сформирован в 1805 году из дворян всего нашего государства… В этот полк губернские власти доставляли в первые годы на казенный счет неимущих дворян от самых юных лет до возмужалых. Бо’льшая часть дворян в первые годы набиралась безграмотными и их учили в полку читать и писать, а арифметика преподавалась только тем, чья память была доступна для этой науки. Многим было свыше 30 лет, некоторые были давно женаты и им пришлось учиться читать и писать перед получением офицерского чина.
… Батальонный мой командир, которого точно должен я назвать своим отцом-начальником, был полковник Христиан Иванович Вилькен. После одно из выдач дворянам денег [присылаемых из дома], я представил моему полковнику – не угодно ли будет допустить ему пожертвование денег от дворян, кто сколько хочет, но не менее десятого процента с присланных ему денег для покупки книг, которых, надобно заметить, во всех ротах не было ни одной… и в первую же субботу было собрано на биьлиотеку столько, что можно было наполнить три больших шкафа книгами полезными для той молодежи, которая после фронтового ученья обыкновенно занималась чисткою ружей, беленьем амуниции, лакировкою сапог, словом, всем тем, что образует руки и ноги, а не голову и сердце. Надежным дворянам отпускались книги в роты с тем, что бы они читали вслух своим товарищам. Книги были куплены чисто военные, исторические, географические, математические, в Гостином ряду, в лавке книгопродавца Заикина. Был поставлен в канцелярии глобус земного шара и развешены ландкарты всех частей света на стенах. Для чтения была назначена особая комната против библиотеки, в которой стояла моя кровать… По моему мнению чтением книг можно было удерживать дворян от праздности и с ней от проступков, с чем, разумеется, никто не спорил…
В 1819 году, 16 мая, произведен я был в прапорщики, с определением в Литовский пехотный полк, который квартировал в окрестностях г. Вильно”[5].
В 1820 году Н.В.Веригин был переведен в Варшаву в лейб-гвардии Литовский полк. В своих записках он подробно пишет о службе в Варшаве, о взаимоотношениях офицеров гвардии с наместником Царства Польского – великим князем Константином Павловичем.
В эти годы Н.В.Веригин много читал Гете, Шиллера, Байрона, Шлегеля, Фосса, Канта, Циммермана, и собрал значительную библиотеку в которой были и книги “найденные мной в Варшаве у собирателя редких книг мелочного книжного торговца старика Бауера”. Среди сослуживцев и знакомых Веригина так же находились любители книг и литературы. Во время службы в городе Кременце Веригин познакомился с профессором русской словесности Кременецкого лицея Александровским. Полковой командир Веригина Александр Андреевич Унгебауер “кроме иностранных книг, выписывавшихся им… получал от одного московского книгопродавца все русские книги, которые стоили чтения. Профессор Александровский и я, тотчас, приглашались полковником на вечерний чай, по получении им чего-либо замечательного из Москвы, и за стаканом пунша, - до которого профессор был большой охотник, Александровский читал нам стихотворения Пушкина, Жуковского и “Горе от ума” Грибоедова” [6].
Военная служба Н.В.Веригин не сложилась. Он не состоял, в каких либо тайных обществах, но оказался под следствием, в связи с вольнодумной перепиской “против начальства и высших себя”. В 1826 году, в возрасте 30 лет он вышел в отставку в чине подпоручика, и так ему было запрещено жительство в столицах, приехал в Уфу.
“Сердце мое облилось кровью, когда я вошел в ветхий дом моего отца и увидал маленький флигель, где помещалась мать моя с двумя своими дочерьми. Везде была видна нужда, и эту нужду переносил отец мой с тем спокойствием, которое было основано на истинно честной его службе царю и обществу.
Небольшую деревеньку моего отца я взял в свое управление. Два года с половиной работал с утра до ночи с крестьянами, но, как не раз замечал мне родной мой дядя Иван Михайлович Аничков, довольно зажиточный помещик и наш односелец, что при всей моей неутомимости из ничего не сделаешь ничего (ex nihilo nihil fit). Доход с 30 десятин в каждом поле и при самом хорошем урожае и своевременной уборке с поля не мог обеспечивать семейство из 5 лиц”.
… До апреля месяца 1828 года все дни посвящал я маленькому своему хозяйству, ездил к башкирцам для покупки на избам крестьянам леса, видел, что все у нас управляется, всякое дело начинается и оканчивается взяточничеством, подкупом, и сердце сжималось при одной мысли о вступлении в какую-либо гражданскую должность” [7].
Н.В.Веригину было предложено место управляющего в огромном тамбовском имении генерала Л.А. Нарышкина с более чем 3000 душ крепостных.уехал из Уфы, так как ему
“Из своей голодной и холодной Подымалловой отправился я к своим двоюродным братьям Хирьякову (губернатору) и Мисайлову (губернскому почтмейстеру) в Уфу с вестью что принимаю частное место у генерала Нарышкина.. Эти братцы, едва ли не из желания сбыть из Уфы неугомонный язык против подъячества, поспешили уверить меня, что на этой степени общественной работы я более принесу пользы и своему незавидному положению, и тому классу людей, “который как говорил Хирьяков, ты называешь производителями, а нас истребителями.
…8-го апреля 1828 года, я приехал в село Замечину и здесь испытал все боли самолюбию не столько от грубого невежества крестьян, сколько от просвещенного нашего так называемого чиновничества, которое от крестьян отличалось умением читать и писать.
…Крестьяне села Замечены, в котором было слишком 3 тысячи душ, встретили меня криком: “Дай хлебца, малые деточки с голоду померли”. В толпе стояли очень зажиточные мужике, которые еще громче взывали, что им есть нечего, что скотина у них подохла от бескормицы и что им не вмоготу идти на барщину… Таковы понятия наших крестьян во всех почти имениях на барщине о ссудах и пособии, которые делаются поверенными помещиков” [8].
Тамбовским, а затем вместе с ним и громадным Саратовским имением Николай Веригин управлял 12 лет, в течение которых привел их в некоторый порядок, и сделал доходными. При этом он постоянно заботился о нуждах и благосостоянии крестьян. В 1840 году Веригин вернулся на родину.
“В Уфу привез я собой тридцать две тысячи рублей ассигнациями, сбереженными мной в течении 12 лет от ежегодно получаемого мной вознаграждения за труд 6 000 р. ассигнациями при не бедном положении на столовое содержание.
…Я дотащился в Уфу на 20-й день моего выезда из Замечины, проехал без всяких бед 1 200 верст. Книги, которых было со мной более тысячи томов русских и немецких, были моими собеседниками не только на стоянках то у ручья в поле, то в грязных наших постоялых дворах, но и в самой моей крытой во всю длину фуре…
…В Уфу я приехал в июне месяце и остановился в особом перед домом флигеле, довольно поместительном, зятя моего уфимского полициймейстера Игнатьева. С месяц прожил я в том городе, где, как и в большей части наших губернских городов, образуется новая так называемая губернская аристократия после каждых десяти лет, и для меня все было ново, кроме родственных двух, трех домов. Из числа новых аристократов один был замечательным лицом, и этот новый аристократ был откупщик Иван Федорович Б-ский [9]. Старый мой товарищ по воспитанию и совместной поездке моей с своими двумя братьями в 1815-м году из Уфы в С.-Петербург, Иван Васильевич Жуковский, которого я нашел в Уфе золотопромышленником, напомнил мне о аристократе-откупщике, - кто он и чем он был в моих детских годах. Дядя мой, Иван Михайлович Аничков, зажиточный помещик, взял из семинарии священнического сына в учителя русской грамоте к 6-ти летнему сыну своему Николаю, платя этому учителю по 5 р. ассигнациями в месяц, и кажется, к этому жалованью были прибавлены кафтан и сапоги. Когда двоюродный мой брат выучился у своего учителя кой-как читать и писать, то дядя поместил учителя в канцелярию губернатора Наврозова писцом. В одну из своих поездок по губернии, Наврозову секретарь подал какую-то бумагу, довольно красиво и четко написанную. Губернатор, узнав, что бумага переписана писцом, взятым в свиту его для разных послуг, приказал секретарю представить писца ему, и это представление было началом счастья будущего уфимского, а впоследствии и столичного вельможи-откупщика. Наврозов приказал представленному ему писцу переписывать всегда те бумаги, которые приходилось читать ему самому. Кажется, как мне говорили, чрез год или два - секретарь помер, и своего писца губернатор назначил в свои секретари. Новый секретарь в течении 3-х или 4-х лет нажил обыкновенным ремеслом наших секретарей 15 т. р. ассигнациями. По каким-то делам губернатор своего секретаря отправил в Москву, где он выиграл 100 т. р. ассиг¬нациями. Это был такой шулер, который в канцелярии, быв еще ничтожным между другими писцом, обыгрывал других мальчиков сначала в горку, а потом в банк, и этим мастерством еще в канцелярия до своего секретарства составил себе капиталь в 100 р. ассигнациями. Возвратясь из Москвы со 100 т. р., смельчак, получавший у моего дяди по 5 р. ассигнации в месяц, оставил при губернаторе службу и пустился в винный откуп. В уездном городе Оренбургской губернии снял на откуп кабаки и от переселенцев из других губерний приобрел в течение 4-хъ лет более 500 т. p. После такого приобретения – приступил к откупу кабаков в больших размерах и от этого, а равно и золотых промыслов, нажил миллионы и вместе с ними чины, кото¬рые, т. е. миллионы, породнили его по бракам его дочерей с та¬кими фамилиями, у которых он едва ли в первобытном своем положении мог быть даже и простым служителем” [10].
В этой части своих воспоминаний Н.В.Веригин описывает некоторых других представителей высшего уфимского общества. Не привыкший сидеть без дела он решил заняться оптовой хлебной торговлей, но не очень удачно, так как пытался вести её честно. В 1842 году Веригин принял предложение другого богатого вельможи Э.Д.Нарышкина об управлении его имением в Тамбовской губернии.
“23-го марта я выехал из Стерлитамака, взяв с собой 42 тысячи руб. асс., 24-го приготовился в Уфе в дорогу, а 25-го отправился в Моршансий уезд, Тамбовской губернии. Помощник губернского почтмейстера, двоюродный брать мне, Мисайлов, приятель мой Жуковский удерживали меня от поездки в столь дальний путь до весны; один говорил, что третий день почта опоздала, другой ссылался на дорожные бедствия приехавших из Бугульмы, но мной было решено, если благополучно проеду первую станцию, тогда хотя пешком доберусь до того имения, где предстоят весенние посевы и множество приготовительных работ к дальнейшим работам, но если буду тонуть на каждой версте, тогда ворочусь в Уфу, отправлю Э. Д. Нарыш¬кину обратно доверенность и путевые одну тысячу руб. с извинением, что судьба указала мне на Уфу, а не на Тараксу”[11] .
С большими трудностями Веригин все же добрался к месту своей службы. Моршанское имение, которым стал управлять Веригин, состоявшее из 6 000 душ крестьян и до 60 тысяч десятин земли, почти не приносило дохода, а жившие в Петербурге владельцы продолжали жить мало заботясь о будущем. По словам Веригина “отцы Нарышкиных и им подобных, при громадных жалованных им, а не самими нажитых, имениях, жили, как в древности Лукуллы, и все-таки еще оставляли долги; дети их, при постепенном уменьшении имений от разделов, не хотели отказаться от того общественного положения, которое наиболее зависит от съездов, балов и других проказ, а потому-то такого рода барство не думает о последствиях своего мотовства для их детей, оно хочет само насладиться жизнью и ждет из имения денег в текущем году, а не от последствий от тех заведений, которые приносят прибыль через несколько лет” [12].
Воспоминания В.Н.Веригина не были опубликованы полностью, но, скорее всего, и в дальнейшем служил управляющим у Нарышкиных, и как было сказано в предисловии к публикации в “Русской старине”, скончался в 1872 году в Моршанском уезде Тамбовской губернии в деревне Нарядной.

* * *
В своих воспоминаниях Н.В.Веригин упоминает о двоюродном брате - уфимском губернаторе Хирьякове. Это был сын средней из двоюродных сестер Марии Николаевны Зубовой - Анны Михайловы Аничковой. Её правнуком, и соответственно дальним родственником С.Т.Аксакова по линии Зубовых был известный в свое время русский писатель, поэт, журналист и общественный деятель, после революции оказавшийся в эмиграции – Александр Модестович Хирьяков (1863-1940).
Анна Михайловна Аничкова, в юности жившая в доме своего дяди - Николая Семеновича Зубова, вышла замуж за небогатого дворянина, капитана Дмитрия Ивановича Хирьякова [13]. По ревизии 1795 года в деревне Верходымской Бугульминского уезда он являлся владельцем 83 крепостных обоего пола [14]. К ревизии 1811 года часть этих крепостных уже были перечислены их детям: майору Николаю, унтер-офицеру Егору, недорослям Ивану и Василию, дочерям Катерине, Александре, Любови, Варваре и Ольге [15]. Помещики сами подписали Ревизскую сказку, что свидетельствует о том, что семья жила в Верходымской. Можно отметить, что их имение находилась недалеко от бугурусланского Ново-Аксакова. Ныне бывшее владение Хирьяковых - это железнодорожная станция “Дымка” на линии Клявлино-Бугульма, на границе Самарской и Оренбургской областей.
Троюродный брат С.Т.Аксакова - Николай Дмитриевич Хирьяков, в 1821-1828 годах жил в Уфе, и в чине надворного советника занимал пост оренбургского вице-губернатора [16]. После смерти Николая Дмитриевича имение в сельце Верходымском перешло его сыновьям: коллежскому асессору Михаилу Николаевичу и полковнику Модесту Николаевичу Хирьяковым [17].
Модест Николаевич Хирьяков (1814-1894) был горным инженером, служил управляющим заводов на Урале и в Пермской губернии. Женой его стала Амалия Ивановна Иосса, происходившая из известной семьи уральских горных инженеров немецкого происхождения, давших Росси многих известных инженеров, ученых и педагогов [18]. В конце жизни, имея чин действительного статского советника, М.Н.Хирьяков жил в Санкт-Петербурге, и “несмотря на занимаемые им ответственные должности, он не составил себе состояния и в последнее время жил вместе со своей многочисленной семьей исключительно пенсией” [19]. В молодости в командировке в Швеции, Модест Хирьяков изучил язык, и последствии перевел на шведский язык несколько произведений А.С.Пушкина.
Александр Модестович Хирьяков родился в 1863 году в Пермской губернии, где его отец служил управляющим Лысвенскими горными заводами графа Шувалова. Александр Хирьяков в 1883 окончил лесной институт, и служил по ведомству императрицы Марии. В 1889 году, под влиянием народнических идей, вместе с женой уехал в Оренбургскую губернию, где занялся сельским хозяйством, но, вскоре разочаровавшись, вернулся в Петербург. С этого времени он занимался исключительно журналисткой и литературной деятельностью. В 1896-1900 годах Хирьяков редактировал газету “Сын отечества”, был сотрудником газет “Свободное слово”, “Русская жизнь”, “Час”, “Надежда”. Как поэт, прозаик, публицист и критик печатался в ведущих изданиях: “Мир Божий”, “Вестник Европы”, “Русское богатство” и др. (всего более чем в 20 газетах и журналах). Выпустил несколько поэтических и прозаических сборников. В творчестве А.М. Хирьякова отразились впечатления оренбургского периода. Так в сборнике рассказов “Легенды о любви, изданном в 1898 году, вошел рассказ ”У костра”, где описывается ночевка в степи, и долгий ночной разговор у костра с двумя киргизами.
В начале XX века Александр Хирьяков входил в ближайший круг Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, был близким знакомым, корреспондентом, постоянным гостем и партнером по шахматам Л.Н.Толстого. В 1911 году издал книгу “Жизнь Толстого”, в 1912-1913 гг., участвовал в подготовке Полного собрания сочинений писателя.
После октябрьского переворота А.М.Хирьяков сразу занял антибольшевистскую позицию, но работал в Румянцевском музее в комиссии по изданию рукописей Л.Н.Толстого. В 1922 году 59-летний Хирьяков был арестован, но сумел бежать, выпрыгнув из окна Лубянской тюрьмы. В 1923 году жил в калмыцкой степи, сумел выехать на Дальний Восток, затем в Харбин, в 1924 году перебрался в Париж, а с 1927 года поселился в Варшаве.
До конца жизни Александр Модестович сотрудничал в различных эмигрантских газетах и журналах, печатал прозу и стихи. В одной из своих статей этого периода он писал: “По старой, ещё юношеской привычке, открывая новую книжку журнала, прежде всего ищу стихи. Может быть, это не пристало делать человеку в солидном возрасте. Может быть, надо начинать с серьезных статей, потом перехо¬дить к беллетристике и потом уже обратить мимолетное внима¬ние на стихи. Вещь третьестепенная. Недаром же в прежние вре¬мена в журналах было принято печатать стихи на затычку, чтобы не оставалось пустых страниц. Но я не могу отделаться от старой привычки, всякий раз, приступая к стихам, жду радости, жду чуда. Ведь хорошие стихи - это, конечно, из области чудесного. В самом деле: живет человек день за днем, работает, служит, покупает, торгуется... и вдруг стихи. Совершенно особенное построение речи, мелодия, рифмы и в то же время так просто, так естественно, что кажется, иначе и сказать нельзя. Ну как же не чудо? Ну как же не радость?”.
В 1927 году газете “За свободу” были опубликованы обширные воспоминания Хирьякова большая часть которых, была посвящена литературной жизни Серебряного века. В 1935-1939 гг. возглавлял Союз русских писателей и журналистов в Польше. Умер Александр Модестович Хирьяков в оккупированной немцами Варшаве 16 августа 1940 года [20].

ЛИТЕРАТУРА

1. Свице Я.С. Зубовы-Аксаковы. Семейные связи и ближайшее уфимское окружение в конце XVIII – начале XIX веков // XIV Международные Аксаковские чтения. Материалы конференции. Уфа, БГПУ им. М.Акмуллы. 2013. С. 97/
2. Центральный исторический архив РБ (ЦИА РБ). Ф. И-138. Оп. 2. Д. 61. Л. 467; Д. 39. Л. 160.
3. ЦИА РБ. Ф. И-138. Оп. 2. Д. 115. Л. 115-122.
4. Русская старина. 1892. Т. 76. Октябрь. С. 47.
5. Там же. С. 51, 56.
6. Русская старина. 1893. Т. 77. Март. С. 597-598.
7. Русская старина. 1893. Т. 78. Апрель. СС. 110, 117.
8. Там же. СС. 118, 119, 122.
9. Иван Федорович Базилевский.
10. Русская старина. 1893. Т. 79. Июль. СС. 151-152.
11. Там же. С. 164.
12. Там же. С. 172.
13. ЦИА РБ. Ф. И-138. Оп. 2. Д. 61. Л. 408-409.
14. ЦИА РБ. Ф. И-138. Оп. 2. Д. 39. Л. 204.
15. ЦИА РБ. Ф. И-138. Оп. 2. Д. 82. Л. 385-396.
16. Гвоздикова И.М. Гражданской управление в Оренбургской губернии в первой половине XIX в. (1801-1855 гг.). Уфа, 2010. С. 362.
17. Оренбургские губернские ведомости. 1865. № 23. Часть официальная. С.178-179.
18. Шахтерская энциклопедия (www.miningwiki.ru).
19. Новое Время. 1894. № 6469.
20. Рыкунина Юлия. Глазами «толстовца». А.М.Хирьяков и его воспоминания. C. 245 /www.utoronto.ca/tsq/37/tsq37_rykunina.pdf.

Уфа Довлатова.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas

Сергей Довлатов родился в Уфе 3 сентября 1941 года, куда эвакуировались его родители, и прожил первые три года своей недолгой жизни. Этим обстоятельством уфимская культур-мультурная общественность весьма гордится. Впрочем, есть чем. Считается, что личность человека складывается именно в эти самые - три первых года жизни. По иронии судьбы Довлатовы жили в доме сотрудников НКВД, который притулился к зданию бывшей уфимской синагоги. Окно их комнаты выходило на само НКВД.


DSC04690
Уфимская филармония. До революции - уфимская синагога.

DSC04692


DSC04697
Гоголя, 56. Уфимский дом Сергея Довлатова.

DSC04700

DSC04714
Двор м подъезд в котором жили Довлатовы.
DSC04722

DSC04725Бывший дом А.И.Лобанова и номера "Волга". Уже в 1919 году здесь содержались арестованные черезвычайкой уфимцы. В последствии в здании находилось НКВД. Сейчас Управление Федеральной службы РФ по контролю за оборотом наркотиков по РБ (ул. Коммунистическая, 29).

DSC04729



DSC04741
Улица Гоголя.

Уфа. Дом Стуколкиных.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
DSC02526

http://vk.com/albums-319544?z=photo-319544_312919371%2Fphotos-319544

Владимир Иванов
Дом по улице Егора Сазонова (Будановской-тож) 23а был построен моим прапрадедом Филиппом Сергеевичем Стуколкиным - лесопромышленником, купцом 2-й гильдии и почетным гражданином г.Уфы - где-то в конце 19 века. На этом месте до того была городская свалка, которую Филипп Сергеевич купил у города и облагородил. Домов там было построено два 2-этажных из отборных лиственничных бревен. Дом на фото был построен для детей (у Ф.С. их было 7 человек), а второй дом (он стоял в глубине двора за левым углом этого дома на краю оврага) был подарен старшей дочери Ф.С. Вере Филипповне Краснопевцевой - моей прабабушке. Справа был еще одноэтажный флигель для прислуги. Оба последних дома были снесены в начале 1980-х. После 1917 года этот дом был национализирован (стал ЖАКТовским), флигель - тоже. Второй дом оставался частным и уже при Советской власти разделен наследниками Стуколкиными на квартиры и распродан. Флигель тоже стал ЖАКТовским. В 1962-1963 гг. Дом на фото был реконструирован: пристройка слева от мезонина - это была застекленная веранда-галерея, ее зашили досками и сделали там еще две квартиры. Убрали террасу, которая выходила во двор. Сделали еще один пристрой справа (труба высокая над ним торчит). В дмах были высокие потолки - более 3 м. - и толстенные полы из широких досок, двери высоченные с медными ручками, в этом доме была еще огромная кухня с огромной же русской печью, которую тоже разобрали, а кухню разгородили на квартиры. В общем, как-нибудь соберусь и вывешу фото, которые у меня еще сохранились.
Сергей Шиманов
Владимир, позволю себе, вопрос Вам.Деревня '' Стуколкино'',что рядом с Булгаково ...название созвучно,случайность или от имени прапрадеда Вашего?

Владимир Иванов
Сергей, скорее - наоборот, фамилия прапрадеда от названия деревни. Дело в том, что, по семейному преданию, Филипп Сергеевич в отрочестве (а по моим рассчетам он родился то ли в 1840, то ли в 1841 гг. подлинных данных не сохранилось, известно, что он умер в 1907 г. 66-ти лет от роду) был приставлен "казачком" к одному из сыновей помещика Булгакова, чьим крепостным он и был. Затем вместе с молодым барином уехал то ли в Москву, то ли в Петербург, где тот учился. По возвращении получил вольную (очевидно это был уже 1861 год - отмена крепостного права), переехал в Уфу ну и дальше уже пошел в гору.

Уфа и уфимцы в первой половине 19 века. По запискам И.С. Листовского.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
В 1878-1900 годах в историко-литературном журнале “Русский архив” публиковались рассказы и памятные заметки “Из недавней старины” Ивана Степановича Листовского. Небольшая, к сожалению, часть этих заметок была посвящена описанию Уфы и Оренбургской губернии первой половины XIX века; быта и нравов горожан, помещиков, чиновников, духовенства, давались характеристики некоторым военным и гражданским губернаторам.
Биографических сведений об авторе сохранилось немного. Из самих записок можно узнать, что Иван Степанович Листовский происходил из дворянской семьи. Дед его, уже в 14 лет был офицером и адъютантом генерал-майора Павла Сергеевича Потемкина, который в 1774 г. был вызван из армии графа Румянцева, и направлен в Казань незадолго до начала штурма города пугачёвцами. “…Во время знаменитой его вылазки в Казани и схватки с пугачевской шайкой на Арском поле, деду было пятнадцать лет. Для такого юноши день этот оказался не по силам, и он, как только полчища Пугачева были разбиты, упал от изнеможения тут же и заснул…, и дед пока собирали раненых и убитых спал безмятежно”. Прабабка И.С. Листовского - Матрена Ивановна Басина в замужестве Левшина владела имениями в Мензелинском уезде, дед – Андрей Степанович Листовский, действительный статский советник, в 1820-х гг. был губернатором в Перми. После его смерти, отец - Степан Андреевич Листовский, несколько лет служил уездным судьей и предводителем в городке Оханске Пермской губернии; мать - Софья Степановна, которой едва минуло 18 лет, открыла в своем доме странно-приимный дом для идущих через город богомольцев. В 1824 г. по пути в Пермь Оханск посетил император Александр I, и родители Листовского имели случай убедиться в простоте и неприхотливости государя. В Оханске, состоявшем из одной улицы и одной церкви и где “ни одного человека положительно не оказалось с кем можно было бы поговорить”, находился пересылочный острог, в него после декабрьских событий 1825 г., по пути в Сибирь, стало прибывать очень много политических ссыльных. “…Отец, посещая каждую партию ссыльных, знакомился с людьми образованными иногда очень хороших фамилий, и они по желанию отца, отмечались больными и оставались до следующей партии, иногда на месяц и более. Весь день они проводили у отца, а вечером возвращались в острог”.
После 1825 года семья переехала в Уфу. Иван Степанович учился в Уфимской гимназии, затем в Казанском университете, после окончания, его в 1852 году, несколько лет служил в Уфе. По данным адрес-календаря в 1856 г. он, в чине титулярного советника, состоял заседателем палаты гражданского суда.
Братья Листовского Николай, Андрей, Петр и Александр также учились в Казанском университете, и затем 1850-1890-х годах служили в различных учреждениях Уфы, имели значительные чины, состояли членами многих благотворительных и общественных организаций, и, вероятно, являлись заметными представителями уфимского общества. Александр Степанович Листовский (умер в 1899 г.), статский советник, губернский предводитель дворянства с 1860-х годов являлся владельцем дома, в котором ныне находится музей С.Т. Аксакова.
Иван Степанович Листовский в конце 1850-х гг. покинул Уфу, и служил в западных и южных губерниях России. Его жена Мария Феликсовна была внучкой фаворита Екатерины II графа П.В.Завадовского. В Черниговской губернии у неё было имение в местечке Ущерпье, с изразцовым и винокуренным заводом. В 1877 г. И.С.Листовский состоял гласным Суражского земства, в 1879 г. предводителем дворянства Суражского уезда Черниговской губернии. В адрес-календарях Черниговской губернии он упоминается до 1910-х годов. Сын Листовского, черниговский помещик Сергей Иванович Листовский (1875-1922), был одним из активных последователей учения Л.Н.Толстого, передал доставшуюся от отца землю крестьянам, посещал писателя в Ясной Поляне, состоял с ним в переписке.
Иван Степанович Листовский не порывал связей с Уфой, возможно, приезжал в город своей юности. В ноябре 1871 г. при крещении в уфимской Спасской церкви сына А.С. Листовского восприемницей была Мария Феликсовна Листовская - жена коллежского асессора Ивана Листовского. В адрес-календарях Уфимской губернии как член благотворитель Уфимского комитета о бедных упоминается: в 1876 г. коллежский асессор; в 1878 г. коллежский советник И.С. Листовский.
Кроме заметок “Из недавней старины” И.С.Листовским были опубликованы биографии графа П.В.Завадовского, архиепископа Филарета (Гумилевского), а так же некоторые другие статьи и очерки. В записках “Из недавней старины” по рассказам очевидцев и личным впечатлениям автора описаны отдельные исторические события 1770-1880-х годов, эпизоды из жизни Павла I, Александра I, Николая I, Александра II, военных, государственных и церковных деятелей, Казанский университет в 1850-х годах, Уфа и Оренбургская губерния в первой половине XIX века и многое другое. Приведено множество иногда забавных, но в большей степени поучительных и характерных зарисовок российской действительности XIX века. Вот один небольшой пример. “Осенью 1859 года случилось мне быть в Петербурге. На большой Конюшенной сооружалось огромное здание Петропавловской лютеранской церкви, место это почти от Невского до Финской церкви было огорожено досчатым забором и при нем устроен узенький деревянный тротуар, на котором разойтись двоим было очень неудобно. На улице была большая грязь. Передо мною, шагах в пятидесяти, шла убого одетая дама, из разряда называемых солопниц, а ей навстречу военный в шинели. Я заметил, как военный на достаточном расстоянии от дамы сошел с тротуара на грязную мостовую. Когда он поравнялся с дамой, последняя отдала ему глубокий поклон; он сделал под козырек. Когда же он приближался ко мне, пришлось мне сойти с тротуара: это был император Александр II-ой”.
Для представленной публикации были выбраны только некоторые фрагменты записок Ивана Степановича Листовского “Из недавней старины”, посвященные Уфе и Оренбургско-Уфимской губернии. По жанру они не являются воспоминаниями или мемуарами, это скорее назидательные заметки, рассуждения о каких-либо явлениях, иногда на примерах деяний отдельных людей, фамилии которых упоминаются лишь вскользь, в связи с определенными событиями, часто без указания дат. В связи с этим, нам показалось необходимым снабдить публикуемые фрагменты некоторыми примечаниями и пояснениям.

Листовский Иван Степанович
ИЗ НЕДАВНЕЙ СТАРИНЫ

В недавнее, сравнительно время, столетие назад [в 1780-х гг.], когда блеск и пышность двора поражали современников, в глуши, вдали от трона, жизнь шла совсем особым порядком, как будто в другом царстве, за тридевятью землями, за морем-океаном…Не лучше жилось и в Оренбургской, ныне Уфимской губернии. Разбои были столь обыкновенным явлением, что немало требовалось отваги, чтоб съездить из уездного города в губернский. Служились молебны, семья ревмя ревела, провожая родителя как на войну. На ночь окна в помещичьих домах запирались крепкими ставными с железными болтами, в дверях сеней вырезывались круглые отверстия, через которые помещики и прислуга могли стрелять в непрошенного гостя. Ружья всегда были наготове. Раз мой дед Левшин, чуть не убил исправника, ради шутки помедлившего объяснить, кто стучит в дверь.
…Город Уфа в начале этого столетия был очень маленький, улицы узкие, расположены по кряжам между оврагами. Где теперь одна Казанская улица [ныне Окт. революции], тогда были две – Казанская и Репная, так что по середине нынешней Казанской улицы были еще дома. Каменных построек не было ни одной. Жители были бедные, торговля ничтожная, население в окружности редкое. Обыватели, благодаря обилию пастбищ, держали коров, лошадей, но навоза с дворов не вывозили. Через это в городе распространилось зловоние. Губернатор Наврозов придумал остроумный способ помочь беде, не обременяя жителей. Он велел вывезти навоз на улицы и на улицах его сжечь. Это было в 1819 году. Результат превзошел ожидания. Наврозов думал сжечь только навоз, а сжег весь город. Вслед за тем его уволили. Говорили и упорно, что он получил из Петербурга, неизвестно от кого медаль с надписью “Не нам, не нам, да и не вам”. Не знаю, занимался ли потом Наврозов дезинфекцией других городов. Я видел его лет двадцать с небольшим спустя после этого, он был еще довольно бодрым стариком.
--------------------
Применчания:
Наврозов Матвей Андреевич, гражданский губернатор в 1811-22 гг. С 1802 г. до середины XIX в. военно-административное управление Оренбургской губернии находилось в Оренбурге, все гражданские учреждения в Уфе. Военный губернатор жил в Оренбурге, подчиненный ему гражданский губернатор - в Уфе. Этот один из самых разрушительных из уфимских пожаров произошел 1 июня 1821 года. Причиной пожара, по свидетельству современников было не только распоряжение губернатора, но и небрежность и самих жителей, не следивших за навозом, который сначала долго тлел вблизи зданий [М.М.Сомов Описание Уфы]. М.А.Наврозов, ушедший в отставку в 1820-40-х гг. жил с семьей своем имении в Белебеевском уезде. В 1825 г. в г. Белебее с ним встречался С.Т.Аксаков.
-------------------------
В начале этого столетия в Уфе был архиереем Аркадий [на уфимской кафедре в 1828-31 гг.]. Он каждый праздник говорил поучения без приготовления. Его поучения были обличительного характера и касались личностей. Дамы в то время носили платья по моде времен директории. В таких нарядах три-четыре губернские аристократки являлись в собор, где их красивые фигуры привлекали взоры публики. Преосвященный, в обычное время, вышед для поучения из алтаря, обратился прямо к дамам со следующею речью: “Вы приходите в храм Бога живаго не для того, чтоб преклоняться перед Ним в духе и истине, а становитесь как идолы в капище, желая, чтобы вам поклонялись”.
Приехал в Уфу один помещик, очень толстый, что тогда не было редкостью. Является он к губернатору и говорит, что думает съездить в собор на архиерейское служение. “Не советую”, - говорит губернатор, - “Поднимет вас на зуб”. “Да помилуйте, в. п-во., ведь он меня совсем не знает”. “Ну, вот увидите. Я уже не езжу на его служение. Что за охота? Как увидит меня, так непременно на мой счет скажет проповедь”. Толстяк-помещик на другой день, не смотря на предостережение, был в соборе и, чтобы ближе видеть архиерея, пробрался вперед. Говорят: “В тучном теле не обитает благодати”. По видимому помещик дал тому некоторое доказательство. Класть поклоны он не имел физической возможности, стоять ему было тяжело, и он то опирался на решетку, то на трость и при том пыхтел как самовар. Преосвященный вышел для проповеди, облокотился на жезл и, обратив взоры свои к шипевшему самовару, начал так свое пастырское слово: “О ты, разжирев, растолстев и забыв Бога живаго” и т.д. Так толстяк-помещик познакомился со своим архипастырем.
Образование до тридцатых годов было поставлено крайне слабо. Гимназия в Уфе открыта, кажется, в конце царствования императора Александра [в 1828 г.]. В уездах же стояла темь непроглядная.
…Но развитие края во всех отношениях шло быстро. Город Уфа разрастался, река Белая сделалась торговым путем, образовались в Уфе торговые дома, наконец, гимназия и семинария [открыта в 1800 г.].
Когда приехал в Уфу военный губернатор граф Сухтелен [военный губернатор в 1830-33 гг.] его дочери делая визиты в карете, завязли, карету едва вытащили. Сухтелен, чтоб поднять Уфу, разделил время своего пребывания по полугодиям для Оренбурга и Уфы. Он положил начало сооружению оригинальной архитектуры зданий городских частей, устроил для прямых сообщений улиц через овраги дамбы, существующие и поныне. Жаль, что ранняя смерть прекратила деятельность на пользу края этого незабвенного для него человека. Приемник его, Перовский, напротив, никогда не ездил в Уфу и старался возвысить Оренбург, стянув туда все учреждения, как например, институт, Башкирское управление и пр., в эту песочницу, где от климата гибли дети, да не выносили его и взрослые.
Наконец, в конце тридцатых годов, устроены были в Уфе фонари и освещались конопляным маслом. Но вскоре заметили, что просветители города, т.е. будочники, которые занимались фонарями, изобрели применение этого осветительного материала к гречневой каше. Тогда губернатор Талызин [гражданский губернатор в 1840-44 гг.] велел прибавлять в масло скипидару.
До 1845 года не было даже тротуаров. Были завалины возле домов, где весною раньше просыхала и протаптывалась тропа. Но переход через улицу был затруднителен. Дом наш угловой, и мы, глядя в окна, забавлялись, как нарядные горожанки на святой неделе, идя под качели, частенько в грязи на нашей улице оставляли свои башмаки. Весною улица наша превращалась в реку, по которой плавали снесенные от ворот мостики, плавали и ныряли гуси и утки! Но в 1845 году губернатор Балкашин занялся устройством шоссе, тротуаров, бульваров. Исчезла перед нашим домом река, к немалой досаде гусей и уток, а освещение заменилось спиртовым. И.Ф.Базилевский пожертвовал городу двести фонарей, из которых половину Перовский велел доставить в Оренбург. Принимая во внимание, что Уфа занимала в шесть раз большее пространство против Оренбурга, нельзя признать дележ этот равномерным. А с волею жертвователя и вовсе не справлялись.
Упомяну здесь несколько курьезов из служебной сферы, как характеризующие известную эпоху.
…В начале 40-х годов был в Уфе губернатором Ив.Дм.Талызин, человек очень умный, дельный, живой и горячий. Был он недоволен городским головою Н… Призвав его и распушив, как водилось, он между прочим заметил: “Ты сегодня у меня голова, а я завтра из тебя сделаю пешку и кровь выпущу!”.
--------------
Примечания.
Во время губернаторства И.Т.Талызина городским головой (главой городской думы) в 1834-41 и в 1844-50 гг. состоял Иван Андреевич Нестеров - дед художника М.В.Нестерова. Известно, что многие мероприятия по благоустройству города совершались усердием и стараниями И.А.Нестерова.
-----------------
…В 1851 году приезжал на ревизию Палаты государственных имуществ в Уфу директор департамента Ган. Управляющим палатою был Л.О.Строковский, человек очень умный, честный и дельный, но большой чудак. При приеме лесных офицеров, Ган обратился к ним приблизительно со следующей речью: “Я удивляюсь, господа, как вы не живете в лесу? Что может быть приятнее этой жизни? Как, например, в Германии: лесной офицер встанет утром рано, берет своего верного друга – собаку, на плечо ружье и отправляется по участку, вдыхает благорастворенный ароматический воздух, набивает дичи и, незаметно обойдя свой участок, возвращается с добычею к обеду к дорогой своей семье!”. “Позвольте спросить в. п-во.”, - обратился к Гану Строковский, - “Как может наш лесной офицер со своим верным другом-собакою обойти до обеда свой участок, имеющий в окружности четыреста верст?!”. По видимому Строковский не убедил Гана, потому что был уволен от должности, хотя Палата при нем была в отличном состоянии.
Педагогический институт, ныне упраздненный, выпускал таких наивных молодых людей, которых можно было сравнивать с институтками того времени. Один из воспитанников института Фомин определен был в сороковых годах на службу в Уфу. В субботу на 6-ой неделе Великого поста [в Лазареву субботу, в этот день поминается святой Лазарь] он заехал к моему брату (сверстнику ему по годам, но воспитаннику университета) и застал его за туалетом. На вопрос, куда собирается мой брат, последний пресерьезно ему отвечал: “Да ведь сегодня Лазарево воскресенье”. “Так что же?”. “Как что? Лазаревы именинницы, надо поздравить”. Поблагодарив судьбу, избавившую его от неловкости перед Лазаревыми, Фомин отправился к ним с поздравлением. Семья Лазаревых состояла из старухи матери и трех дочерей. Все они, начиная со старухи отличались умом, находчивостью и остротой. Фомин застал всех в гостиной. Все его поблагодарили за внимание, повторив благодарность свою при прощании. Наивный Фомин испытывал, конечно, немало удовольствия от удачи. Прошло две недели, наступила Фомина неделя [вторая неделя после Пасхи, во время которой поминается апостол Фома]. Является от Лазаревых к Фомину посланный. “Барышни Лазаревы приказали кланяться и поздравить вас с именинами”. Тогда только Фомин познал свою ошибку и шутку моего брата. В понедельник является к Фомину тот же посланный и приветствует его тою же стереотипною фразой “Барышни Лазаревы приказали кланяться и поздравить вас с именинами”. Во вторник - то же, в среду - то же. Наконец, Фомин велел посланному впредь отказывать, что барина нет дома, но, тем не менее, до самого воскресенья прислуга докладывала, что посланный с поздравлением от барышень Лазаревых приходил. В первый же день, о поздравлении, посланном Лазаревыми Фомину, знало почти все небольшое общество Уфы, составлявшее один кружок. При живом общении и почти патриархальном быте Фомину приходилось ежедневно встречаться со многими знакомыми, и вопросы, получил ли он сегодня поздравление от Лазаревых, еще более раздражали его, чем самое поздравление. Эта злосчастная Фомина неделя осталась очень памятною для Фомина.
…Когда Скобелев (бывший комендант Петербургской крепости) служил фельдфебелем в Уфимском линейном батальоне, командиром батальона был полковник Василий Данилович Лазарев, человек строгий. Скобелев любил покутить, а потому ему частенько доставалось от полковника. Но молодая полковница защищала его от гнева командира. Старик Скобелев был всегда ей признателен. Быв уже комендантом, он говаривал ей: “Помнишь, мать командирша, как ты меня от полковничьего гнева спасала?”
------------------------
Примечание.
Скобелев Иван Никитич (1778-1849), генерал от инфантерии, военный писатель. Сын сержанта. В 1792 г. в 14 лет поступил солдатом в 1-й полевой Оренбургский полк, через четыре года получил чин сержанта, затем перевёлся в Оренбургский драгунский полк, а затем в Уфимский мушкетёрский, где в 1804 г. произведён в прапорщики. После начала наполеоновских войн, с 1807 г. участвовал во многих сражениях, был несколько раз ранен. С 1812 г. в чине капитана состоял адъютантом при Кутузове, отличился при Бородине, после смерти главнокомандующего, вернулся в действующую армию. В 1828 г. произведён в генерал-лейтенанты. В 1831 г. во время военной компании в Польше лишился левой руки. В конце жизни жил в Петербурге, был назначен начальником Петербургского гарнизона, с 1838 г. комендантом Петропавловской крепости. С начала 1830-х гг. в печати стали появляться рассказы и пьесы И.Н.Скобелева имевшие большой успех у публики. Писал он простым, но живым и оригинальным языком исключительно на военные темы. В обществе Скобелева уважали и ценили за военную доблесть, честность, сердечность. Торжественные похороны его походили, по свидетельству очевидцев на похороны фельдмаршала. И.Н.Скобелев был погребен в ограде Петропавловского собора. О Скобелеве много писали и не только современники. А. Куприн посвятил ему рассказ “Однорукий комендант”. Военачальник и общественный деятель генерал Михаил Дмитриевич Скобелев. (1843-1882) был внуком И.Н.Скобелева
------------------------
…В тридцатых годах в Уфе был губернатором Авксентий Павлович Гевлич. Это был человек высокой честности, умный, ученый, но человек кабинетный, тихий. Раз, проходя по базару, он встретил отставного солдата, кем-то крайне обиженного. “Служивый!”, - спрашивает его Гевлич, - “Что с тобою? Кто тебя обидел?”. Служивый рассказал обиду. “Что же ты не пожалуешься?”. “Да кому жаловаться-то?”. “Да ты бы пожаловался губернатору”. “Эх, губернатору! Да губернатор-то, говорят, у нас - “баба!”, - не без досады заметил солдат. Рассказывая об этом случае моему отцу, Гевлич прибавил смеясь: “Вот какую я нажил себе репутацию!”.
В былое время проживал в Мензелинском уезде Уфимской губернии помещик С.А.Пальчиков… Пальчиков отличался находчивостью. Поссорившись с помещиком А***, он назвал его скотом. В то время власть в провинции была сосредоточена в руках губернатора, и все учреждения состояли в прямой или косвенной от него зависимости, а потому по всяким делам с жалобами обращались к губернатору. Обратился к нему и оскорбленный А***. Губернатор потребовал от Пальчикова объяснения. Пальчиков в объяснении своем, между прочим, пишет: “ Что А*** скот, того я не говорил”. Но первые три слова он написал по поскобленному, а в конце сделал оговорку, в той форме как принято в деловых бумагах, а именно оговорил: “а что по подчищенному написано “что А*** скот”, тому верить”. Ну, что было с ним делать?.
В старое время полиция далеко не пользовалась доверием общества. Оклады были малые, и нужно было как-нибудь промышлять “ребятишкам на мелочишку”. Дела о краже, например, редко доходили до суда: возьмет полиция с вора контрибуцию и отпустит пригрозив, чтоб впредь не попадался, а втайне желая этого всею душою… Смелость полиции доходила до того, что украденное у губернатора могло переходить к полицмейстеру. Управлял губерниею в Уфе (тогда Оренбургскою) некто Македонский [гражданский губернатор в 1844-46 гг.]. У него в гостиной в простенках под зеркалами, стояли серебряные подсвечники с вензелями хозяйки. Дом был низенький. Раз летом, вечером вор, подойдя к отворенному среднему окну гостиной и протянув руки на право и на лево, взял от каждого зеркала по подсвечнику. На другой день об этом было сообщено полицмейстеру В., который успокоил его превосходительство, что будут приняты все меры к отысканию. Но, однако, прошло более полугода, а о подсвечниках нет и помину. Зимою полицмейстер дает бал. На карточном столе в одной из комнат губернаторша, случайно проходя, заметила знакомые подсвечники. Подойдя ближе, она увидела и свой вензель – В.М. По деликатности она не сказала об этом даже мужу.
…В двадцатых годах был оренбургским военным губернатором и командиром отдельного оренбургского корпуса князь Волконский, человек престарелый. Когда он был отозван, то сделал смотр башкиро-мещерякскому войску, к которому обратился приблизительно со следующими словами: “Прощайте, ребята! Я послужил с вами довольно, теперь меня царь к себе требует!”. “Ну, прощай бачка, ваше сиятельство!”, - добродушно отвечают башкирцы, - “Ну что же, пора! Пора! Стара стала, глупа стала, ум кончал”.
----------------------
Примечание.
Волконский Григорий Семёнович (1742-1824), князь, генерал от кавалерии. В 14 лет поступил на военную службу в чине поручика. Постоянно находился в действующей армии. В 1803-1817 гг. Оренбургский военный губернатор Энергичный и деятельный, несмотря на возраст, много потрудился для нашего края. С инспекционными поездками посетил самые отдаленные места обширнейшей губернии, несколько раз был в Уфе. В 1805 г. в одном из писем дочери писал: "...Довольно хлопот с частью моей Азии: лечебник [рецепт] один - самому за всем смотреть и быть строгу: таковы здесь в губернии люди, особенно в Уфе, нравственности и совести мало". 1806 г. “за состояние в порядке” Оренбургской губернии награжден высшим орденом России – св. Андрея Первозванного. Отличался некоторыми странностями в поведении в духе чудачеств А.В.Суворова. Возможно, это было подражанием великому полководцу, другой возможной причиной - сабельное ранение в голову, которое Волконский получил в одном из сражений. В 1817 г. Г.С.Волконский был вызван в Петербург и назначен членом Государственного Совета, на этом посту он скончался, прослужив Отечеству 68 лет. Одним из его сыновей, был герой Отечественной войны 1812 г., известный декабрист Сергей Григорьевич Волконский, женатый на М.Н.Раевской, последовавшей за ним в Сибирь
Яркая характеристика Г.С.Волконского содержится в дневнике М.С. Ребелинского.
31 июля 1804 г.
“Пишут из Оренбурга следующее: “Ежели сведает духовный Синод о чудесах военного губернатора, князя Григория Семеновича Волконскаго, то велит упоместить в число святых в четь минеи. Он ходит всегда в худом рубище, в изодранных сапогах, желтые портки и белая байковая фуфайка, оберченная черною тряпицею голова, или носит худой кожаный картуз; иногда в таком странном наряде надевает и ор¬дена. В полдни за городом ложится между навозными кучами спать, а ночью ночлег имеет на валу и всегда сопровождаем бы¬вает мужиками, ребятами и нищими, из коих иным дает деньги, а иным, поднимая с земли — каменья; нередко вынимает из карма¬на образ и при собрании сей толпы ходя начинает молиться. По но¬чам иногда приходит в церковь, посылает за плац-майором, ко¬мендантом и дежурным священником, потом заставляет служить молебен и по окончании отпускает их обратно. В церковь, во время обедни, нередко приносит свою ризницу и свои образа и потом опять их уносит. Но, при всей своей таковой набожности, превеликий охотник до кумызу и волочиться за женщинами, хо¬тя слишком семьдесят уже ему лет”.
------------------------
Приемником князя Волконского был граф Сухтелен, человек ума государственного. С живым усердием отнесся он к своим обязанностям, и в короткое свое управление увековечил о себе память в крае. Когда умер он, и в одной из петербургских гостиных шел разговор о том кем заменить Сухтелена, граф Толь сказал: “Заместить его можно, а заменить нельзя!”.
Заботою Оренбургского военного губернатора Обручева [военный губернатор в 1842-50 гг.] было водворение между кочующими племенами оседлости… Башкирцы летом откочевывали от зимнего поселения верст за 20-40. На тучных лугах, обилующих ковылем, клевером и другими кормовыми злаками, паслись табуны их лошадей, отличавшихся быстротою и выносливостью. Башкирец не запасал зимнего корма для своих лошадей. По мере того, как на кочевке вытравливалась трава, башкирцы переносили свои коши ближе и ближе к зимнему поселению, возле которого до зимы трава оставалась нетронутою и поедалась зимою лошадьми, которым приходилось усердно работать копытом, чтоб добывать корм из под глубокого снега. Генерал Обручев, желая положить конец дикой жизни Башкирцев, ввел обязательную запашку. Но тяжело было башкирцу расстаться со своим обычаем проводить лето на кочевке… Мороз начинает уже щемить землю, башкирец продает лошадь и покупает семена. Пора говорит “сыпить зерна”. И действительно, он их “сыпит”. Кое как его деревянная сошка поцарапает землю, посыпит башкирец на нее зерно, поклюет это зерно птица, а остальное промерзает – не взойдет. И на будущий год хлеба нет, лошадью одной меньше, и опять забота “сыпить зерна” по приказанию начальства. Башкирец, правда, не умел “зерна сыпить”, но его лихие лошади изумляли быстротою бега и выносливостью. Бывало, станция 20-22 версты делается в один час. Когда один мой знакомый Н.А.Галкин, купив под Уфою имение, в первый раз ехал туда, его поразила эта быстрая езда. “Тише!” кричит он ямщику”. “Как тише?”, - отвечает удивленный башкирец, - “Зачем лошадь портить?”.

Когда А.А.Катенин был назначен Оренбургским генерал-губернатором [в 1857-59 гг.] К.С.Безносиков отчисленный по кавалерии, в чине подполковника поступил к нему в 1857 году чиновником особых поручений, а в следующем году произведен в полковники.
----------------------
Примечание.
Безносиков Константин Степанович (1811-1876), генерал. Служил в Сибири, Оренбургской губернии, Туркестане, способствовал благоустройству окраин России. Помимо непосредственных служебных обязанностей, по своей инициативе, постоянно совершал длительные исследовательские экспедиции, составлял карты, промерял фарватеры рек, разработал первый проект железной дороги от Уфы в Среднюю Азию.
-------------------------
Безносиков обратил внимание на р. Белую, по которой до того времени только весною сплавлялись барки с хлебом, железом и плоты. Сразу определив значение этого водного пути для края, если бы по этой реке было постоянное пароходное движение, и прельстившись красотою реки и прозрачностью ее воды, Безносиков, не долго думая, проплыл в лодке по всей реке, начиная со Стерлитамака до устья верст 600. Он измерил фарватер и нашел, что от самого г. Уфы река удобна для движения пароходов. Этого конечно было недостаточно. Нужно было найти предприимчивого человека, да еще уверить в точности произведенного промера и выгоде предприятия. Безносиков отправился в Петербург и стал убеждать И.Ф. Базилевского купить для этой цели пароход. Базилевский не думая о выгоде, но по любви к родному городу, где протекла его молодость и началось его обогащение, решился купить пароход и доставить его на Белую. Тогда-то, увидев, что пароход действительно свободно совершает путь от Уфы до Казани и обратно, общество “Самолет” сделало предложение учредить правильное пароходное сообщение по Белой, прося на то привилегию. Но Безносиков всеми силами старался не допустить монополии и убедил Катенина отказать в привилегии. Тогда общество “Самолет” решилось отделить три парохода для Белой, да в самой Уфе образовалось самостоятельное общество Бельского пароходства. И теперь ежедневно в Уфу приходят пароходы. Нечего и говорить, как это оживило город и способствовало его материальному подъему. А многие ли из Уфимских жителей знают, кому они тем обязаны?
…Сколько людей, которыми гордилась бы Европа, незаметно ни для кого, кроме дела, которому они служили, прошли у нас свое поприще почти без огласки, и ни современники, ни потомство не отметят верных слуг России доброй памятью.

Сокращенный вариант. Полностью материал опубликован: Бирская старина: Историко-краеведческий альманах. Вып. 3. Бирск: Бир ГСПА, 2010. С. 82-93.

Николай Осипов. Старинная русская хозяйка, ключница и стряпуха. 1790 год.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
1

2
http://laretz-kulinarniy.narod.ru/dorev.html
Tags: