?

Log in

No account? Create an account

Поэзия в "Уфимских епархиальных ведомостях" начала XX века.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Свице Я. «Уфимское солнце как-то особенно светло и приятно светит…». Стихотворения, опубликованные в «Уфимских епархиальных ведомостях» в начале XX века. В серии «Антология русской поэзии Башкортостана. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 32 (8 августа).

Местные церковно-периодические издания в епархиях Российской Империи начали выходить с 1860-х годов. «Уфимские епархиальные ведомости» стали издаваться с 1879 года, по инициативе известного духовного писателя и философа, епископа Никанора (Бровковича). До 1917 г. они выходили два раза в месяц в виде небольшого журнала. Так как нумерация страниц была сплошной, в конце года подшивку обычно переплетали в книжку, Как и в случае с другими уфимскими дореволюционными периодическими изданиями - полного собрания номеров нет ни в одном архиве или библиотеке (части номеров в Уфе нет вообще). Но несколько лет назад Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург) и Российская государственная библиотеки (Москва) разместили на своем сайте дореволюционные «Епархиальные ведомости» всех российских губерний, в том числе и Уфимской.
Вопреки советской мифологии, духовенство было самым образованным сословием российского общества. Грамота, книжная мудрость была главной составляющей их повседневной жизни еще со времен средневековой Руси. Если в 1767 году при составлении наказа в Уложенную комиссию более половины уфимских дворян, по незнанию грамоты, не смогли собственноручно его подписать, то в семье уфимских священников Ребелинских, уже в середине XVIII века, а возможно и ранее, велась домашняя памятная книга, в которую записывались события, свидетелями которых они были. В дальнейшем, несколько Ребелинских вели личные дневники, писали памятные записки и мемуары. И в конце XIX века, по данным первой всеобщей переписи населения, проведенной в 1897 году, по Уфимской губернии: среди дворян и чиновников, грамотных было 56,9%, среди духовенства - 73,4%, городских сословий - 32,7%. Среди дворян и чиновников, получивших образование выше начального, было 18,9%, среди духовенства -36,8%, городских сословий - 2,75. В семьях даже сельскиз пастырей музицировали, писали стихи, рисовали и поощряли развитие этих способностей у детей. В XIX веке духовенство исправно поставляло российскому государству педагогов, врачей, ученых, из этого сословия вышли многие известные русские художники, композиторы, литераторы.
Самым первым средним учебным заведением обширнейшей Оренбургско-Уфимской губернии была именно Духовная семинария, открытая в Уфе в 1800 году. Первая мужская гимназия начала свою деятельность почти тридцать лет спустя - в 1828. До 1940-х гг. в средних классах семинарии, кроме многих других предметов, учеников обучали сочинять стихи и писать сочинения на латыни. В дальнейшем литература, словесность, несколько иностранных языков были одними из главных семинарских предметов. В Уфимской духовной семинарии была огромная библиотека, в которой кроме богословской было большое количество светских книг и периодических изданий.
«Уфимские епархиальные ведомости» состояли из двух разделов: «Официального» и «Неофициального», в последнем кроме других материалов публиковались литературные произведения духовенства, в основном церковно-богословского, духовного и нравственного содержания. Епархиальное издание не было литературным журналом, но, тем не менее, на его страницах время от времени публиковались воспоминания, впечатления от поездок, иногда стихотворения (перепечатки и местных авторов), а в 1910-х годах стали появляться и небольшие рассказы. Уже в первых номерах за 1879 год были напечатаны стихотворные воспоминания кафедрального протоиерея Владимира Владиславлева (см. № 1-2 «Истоков» от 10 января 2018 года). Но пожалуй, это было самой большой стихотворной публикацией до конца XIX века. Как и в «Губернских», так и в «Епархиальных ведомостях» поэзию не особо жаловали, хотя поэты, и талантливые, среди уфимского духовенства были, в том числе и среди уфимских преосвященных.
В № 2 «Уфимских епархиальных ведомостей» за 1904 год (из «Тобольских епархиальных ведомостей») была перепечатана речь, сказанная протоиереем А. Грамматиным на собрании братства святого великомученика Димитрия Солунского. Она была посвящена памяти бывшего епископа Тобольского затем Уфимского Иустина (Полянского), скончавшегося 26 сентября 1903 года на 74-году жизни. В речи приводятся выдержки из рукописи «Мои мысли, воздыхания и желания под рязанскими зорями и уфимскими ночами», которую, преосвященный прислал из Уфы в Тобольск. В рукописи были не только воспоминания и размышления епископа Иустина, но и его стихи разных лет.
Епископ Иустин (в миру Михаил Евграфович Полянский) родился в 1830 году в Воронежской губернии в семье дьякона, мать его была дворянкой. По окончании Воронежской духовной семинарии, рукоположен в сан священника к сельскому храму, в котором прослужил 7 лет. После смерти жены, в 1864 г. был пострижен в монашество. Окончив Киевскую духовную академии служил преподавателем в Харьковской, затем был ректором Литовской и Костромской духовных семинарий. В 1884 году посвящен в сан епископа и назначен викарием Рязанской, затем Херсонской епархий, в 1890 году назначен на кафедру епископа Тобольского, в 1894 г. епископа Рязанского. Во всех местах своего служения Иустин был неутомимым строителем и благоустроителем: возводил новые храмы, благоустраивал монастыри и архиерейские дома, разводил сады, открывал типографии, учреждал епархиальные братства, способствовал открытию новых школ, подготовке преподавателей. Владыка Иустин известен как яркий проповедник и духовный писатель: кроме множества публикаций в различных изданиях, в 1895 году в Москве вышло обширное собрание его сочинений в 12 томах. Переиздаются его сочинения и сейчас. сНа протяжении всей своей жизни епископ Иустин писал стихи, часть из которых была публикованы в периодической печати, а так же в сочинениях преосвященного, но отдельной книгой они изданы не были.
В речи протоиерея Граматина, напечатанной в «Уфимских епархиальных ведомостях» приведено четыре стихотворения епископа Иустина из рукописи «Мои мысли, воздыхания и желания под рязанскими зорями и уфимскими ночами», оставшейся неопубликованной.


Михаил ПОЛЯНСКИЙ

Не для меня страна земная
Полна красот и наслаждений;
Меня зовет к себе другая
Жизнь подвигов и отречений.
Была пора, - мечтал и я
О благах мира-суеты;
Но на арене бытия
Я разлюбил свои мечты.
Я пожалел о заблужденьях,
Ошибках юности моей, -
О всех мечтах и упоеньях
Моих прошедших сладких дней.
Все эти призраки земные,
Что прельщают часто нас,
Что так стремятся к ним иные
И каждый день и каждый час,
Мечта одна – одни капризы.
Сначала кажутся красой,
Но если всмотришься в них ближе,
То пахнут страшной пустотой.
Прости ж навек мечта моя.
И все, что мне казалось мило,
И все надежды бытия,
И все, что с ними я покинул!
Есть мир другой, дела иныя…
Там, позабыв волненья света,
И подтвердив свои обеты,
Найду мечты я не такия…

Харьков
1869 год

Епископ ИУСТИН (ПОЛЯНСКИЙ)
Мое утешение и защита

Как мне приятно и легко,
Когда про Бога вспоминаю;
И с благодарностью за все,
Свои молитвы возсылаю.
Болею телом иль душой,
Иль нахожусь в такой тревоге,
Я утешение одно
Лишь нахожу в едином Боге.
Бываю ль я обременен
Нуждою бедностью своею
И в это время одного
Себе Помощника имею.
Иль нахожусь в такой беде
Иль злобой враг меня терзает, -
Всегда во всем и от всего
Спаситель-Бог меня спасает!
Когда бываю я занят
И тяжкий труд обременяет,
Меня надежды веселят,
И вера в Бога подкрепляет.
На всяком месте он хранит
Во всех делах благословляет:
Бог милосердие свое
Во мне всегда, везде являет.

Рязань

«Уфимские епархиальные ведомости», 1904 год, № 2.


В октябре 1896 года преосвященный Иустин был назначен епископом Уфимским. На отъезд и Рязани, где ему пришлось претерпеть много огорчений, и несправедливых наветов, он сочинил оду «Лебедь», которая в 1897 году была опубликована в февральском номере журнала «Душеполезное чтение» под псевдонимом «М. Иннокентий» (Иннокентий, в переводе с латыни - «невинный»).

М. ИННОКЕНТИЙ
(Епископ ИУСТИН (ПОЛЯНСКИЙ)
Лебедь

Затмила солнце буря злая
И песнь зловещую поет;
А море пенясь и играя,
Кипит, клокочет и ревет.
Остервенясь валы гуляют
И бьют на мелях корабли,
Добычу жадно поглощают:
Там о спасенье не проси!
А бедный лебедь так спокойно,
Рожденный будто бы водой,
Плывет, красуясь шеей стройной,
Средь волн, несущихся толпой.
Плывет без страха…
Зыбь морская,
Свирепость бури - не беда!..
В волнах купаясь, грудь вздымая,
Он бел и чист, и сух всегда.
Он не боится злой стихии;
Он не боится волн седых:
Оне свирепыя, лихия
Его скрывают лишь на миг.
Он к небу голову подъемлет.
Полн умиленьем ясный взгляд;
И той хвале Создател внемлет…
А волны грозныя шумят!
Не так ли истина святая
Всегда живет в борьбе со злом,
И, стрелы вражьи отражая,
Стоит торжественно столпом!
Все зло своей громадной силой
Ея не может победить,
Как темнота и хлад могилы
Не могут вечности затмить.

«Уфимские епархиальные ведомости», 1904 год, № 2.


Как писал епископ Иустин в своих записках, был «вырван из резкой Рязани и пересажен в спокойную Уфу», где он основал епархиальное братство Воскресения Христова, обновил Успенский монастырь, перестроил Архиерейский дом и собор (в своих записках преосвященный перечислил только малую часть своих трудов в Уфимской епархии). «Не явное ли это доказательство, что сила Божия в немощи совершается. Что я за строитель? А вот что сделано при моем посредстве. Слава тебе Господи! Записано не для хвастовства и тщеславия, а для утешения в моей страннической жизни и для успокоения, что она прошла не бесследно, по крайне мере во внешнем отношении, а внутренняя моя – Бог весть. В Уфе живется мне пока тихо и спокойно, как будто на самом деле на покое. Слава тебе, Господи! Снова убеждаюсь, что Бог, что не делает – делает к лучшему. Уфимское солнце как-то особенно светло и приятно светит».
Возможно, преосвященный Иустин полюбил Уфу и за уединенное и живописное расположение Арихиерейского дома, окруженного большим садом и парком. От него с вершины склона над Белой открывался великолепный вид. За домом по склону горы, почти до самого берега реки росла дубовая роща, и эту местность в Архиерейской слободе жители Уфы называли «Дубнички». Епископ Иустин любил гулять в этой роще, и в 1898 году его попечением, на одном из уступов склона была построена небольшая деревянная Всехсвятская церковь. В июне 1900 года Иустин был уволен на покой в Григориево-Бизюков монастырь Херсонской епархии где и обрел вечный покой.
5 февраля 1897 года, в Уфе, получив письмо от матери из Воронежской губернии, епископ Иустин написал посвященное ей стихотворение.


Епископ ИУСТИН (ПОЛЯНСКИЙ)

Ты мне опять вчера, матушка, снилася…
Чудилась мне твоя комната тесная,
С вечною думой о мне, безутешная…
Пред отходом ко сну ты молилася.

Взор твой святился святым умилением…
Шепча молитвы, ты долго молилася
Вдруг зарыдала и низко склонилася,
И я проснулся объятый смущением…

О, молись, моя родная, молись дорогая!
Не много нам осталось мыкать свое горе,
Скоро-скоро проплывем мы житейское море, -
Жизнь наша к западу склонилась, тихо дорогая.

«Уфимские епархиальные ведомости», 1904 год, № 2.

Всехсвятский храм, построенный епископом Иустином, очень гармонично дополнил архитектурно-ландшафтный комплекс Архиерейского дома, и это поэтическое место стало одним из самых любимых уфимцами уголков. Летом 1910 года один из пионеров российской цветной фотографии С.М.Прокудин-Горский, совершил одну из своих фотоэкспедиций, для составления собрания цветных фотографий достопримечательных мест Российской Империи. В Уфе мастер сделал девять цветных снимков, три из которых – это виды Архиерейской слободы, и на одном он запечатлел Всехсвятскую церковь в Дубничках.
В первой половине 1970-х гг. комплекс строений Архиерейского дома и Консистории, возведенных в середине 1820-х годов в стиле классицизма был разрушен, для возведения монументального, но безлико-казенного здания обкома КПСС (ныне Дом Правительства, ул. Тукаева, 46). Был уничтожен Архиерейский сад и снесены все дореволюционные дома на трех улицах на склоне горы, в том числе и здание, закрытой в 1930-х годах Всехсвятской церкви, в котором находилась библиотека. А дубовую рощу, от которой сейчас осталось только три столетних дуба-великана, жители Арихирейки постепенно вырубили на дрова.
В 1902 году в №17 «Епархиальных ведомостей» была опубликована поэма «Прощание с Семинариею», присланную в редакцию священником села Десяткино Бирского уезда Виктором Нарциссовым. К сожалению, автор не был указан, но, скорее всего, это был или отец священника, или они были хранились в чьем-то семейном архиве. Редакция только сделала примечание, что автор, уроженец средней России, написал эти стихи ко дню окончания курса семинарии в 1848 году, и отправлялся на службу священника в Уфимскую епархию. Скорее всего, стихи были прочитаны на торжественном выпускном акте, и интересны как образец поэтического творчества семинаристов конца 1840-х годов.

Прощание с Семинариею

Корабль давно уже готов
Пуститься в океан безбрежный,
В борьбу с стихиею мятежной,
С свирепой яростью валов.
Но что же ты, пловец печальный,
Что так стеснилась твоя грудь?
Бросай скорее взор прощальный!
И с Богом, с Богом в дальний путь!
Ах, в этой пристани так мирно,
Чиста небесная лазурь,
А в той дали, дали обширной
Не избежать и гроз и бурь
Ах, здесь поля ему родныя,
Здесь незабвенные друзья,
Его родимая семья,
Здесь он провел лета младыя!
А там, заброшенный волнами,
Найдет ли на брегах чужих,
Между чужими племенами,
Он сердцу милых и родных!
Вот от чего тоска печаль
Стеснила чувства молодыя,
Вот отчего так сердцу жаль,
Оставить берега родные!
И он задумчиво бросает
Последний свой прощальный взгляд
Туда, где родина мелькает,
Куда печальный взор манят
Родимый кров, поля, леса1…
Но ветр надул уж паруса.
Пловец мой, воле, иль неволей
Простись с своею мирной долей!
Ведь наш корабль уже готов
Пустится в океан безбрежный,
По зыбям яростных валов.
И скоро мы по воле Бога,
Оставив мирный сей приют,
Пойдем своею всяк дорогой -
Куда кому назначен путь.
И на широком жизни поле
Нам не сойтись уже опять,
И к новой жизни, к новой доле
Нам нужно будет привыкать.
Вперед стремится взор невольно,
Но что сулит нам эта даль?
А прежних дней так сердцу жаль,
Дней безмятежных и спокойных, -
И скорбь невольно давит грудь
В минуту грустнаго прощенья,
И прежних дней воспоминанья
Собою сами восстают.
О, как забыть нам эти дни!
Как сердцу памятны они!
С тех пор, как из родного крова
Вошли мы в школу в первый раз,
Жить стали жизнию мы новой,
Все интересовало нас:
Простой наставника рассказ,
И наши легкия работы,
И ежидневныя заботы,
Из класса в классы переходы
И на экзаменах отчеты,
Потом и отпуски домой.
И каждый день и каждый час,
Свои отрады и утехи
Нам приносили за собой, -
А в получении наград,
За наши детские успехи,
Как много счастья и отрад!
А жизнь спокойная, простая!
А дружба, дружба золотая!
С тех пор, как в первый раз,
Вошли мы в храм святой науки,
Друг другу подали мы руки
И дружба съединила нас;
Одною связаны судьбою,
Одною жизнью жили мы
И крепко, крепко меж собою
Сроднились детские умы.
В досуг свободный от занятья
Делились меж собой как братья,
Своим мы чувством и мечтой;
Друг другу мысли поверяли
И в разговорах меж собою
Свои познанья измеряли.
Делить отрадно было нам
И скорбь и радость пополам.
В заботах, в нуждах каждый час
Готова братская услуга:
И мнилось, будто друг для друга,
Творец для счастья создал нас.
Так мы под семинарским кровом
В спокойной жизни возросли,
И безмятежно тихим ходом
Дни нашей юности текли.
Так под кустарником в тени,
Струей игривою и чистой,
Ручей катится серебристый.
Но скоро кончились они,
Те незабвенные нам дни.
Прощайте годы золотые,
Прощай, родимая скамья,
Прощайте милые друзья,
И вы, наставники драгие!
Простите, если и когда
Мы вашу мысль не разумели,
Иль оценить вас не умели
Достойно вашего труда;
Иль вашим добрым ожиданьям
Не соответствовали мы.
Иль наши детские умы
Вас оскорбляли невниманьем;
В последний день, в последний час
За все, за все простите нас.
Но мы за все свои познанья
Что принесем вам в дар признанья?
Пусть будет наш священный долг
Нести за вас к творцу моленье,
И пусть вам сам Всевышний Бог
Воздаст за ваши попеченья.

Инспектору
Прощай и ты начальник наш,
Защитник и руководитель,
Наш неусыпный попечитель
И добрых чувств вернейший страж!
Неутомимым зорким оком
Ты наше счастье сторожил,
И. как своей зеницей ока,
Ты нашим счастьем дорожил.
Ты жил лишь нашею судьбою
И нашим счастьем счастлив был,
И свой покой ты приносил
На жертву нашему покою…


Ректору

Прощай и ты наш пастырь2 верный,
Наставник юношеских сердец,
Наш попечитель незабвенный,
На друг, наставник и отец!
Чуть не от самой колыбели
Твоя рука нас в путь вела,
И на пути к желанной цели
Она опорой нам была
Скрижали Божья откровенья
Пред нами с верой ты открыл,
И словом полным вдохновенья
Небесный свет нам в душу влили.
И назначенье нашей жизни,
И путь нам добрый указал,
К трудам для веры и отчизны
Ты нас с любовью призывал.
Ты нас хранил, ты нас любил
Вторым отцем для нас ты был.
Забудем ли тот час печальный,
Когда ты, оставляя нас,
К нам говорил в последний раз:
«Теперь вас поручаю Богу;
Но как детей я вас люблю,
И как детей своих молю:
Идите верною дорогой».
И ты умолк. Глаза твои
Тогда слезами оросились,
И глубоко слова любви
Твои нам в душу заронились.
О, верь нам, добрый наш отец,
Мы их во веки не забудем,
Всю жизнь признательны мы будем
Тебе от глубины сердец;
Всю жизнь тебя благодарить
И за тебя Творца молить –
То будет нашим первым долгом.
Но выступая в новый путь,
Тебя мы просим6 не забудь
И нас в молитвах перед Богом.

Итак недолго, други, нам
Стоять у пристани уютной, -
Помчит нас скоро ветр попутный
По бурным жизненным волнам.
И на мятежном жизни море,
Быть может, бури нам грозят,
И, может быть, печаль и горе
Нам должно будет испытать;
Труды и скорби и страданья
Нас повстречают на пути
И крест тяжелых испытаний
Нам нужно будет понести.
Но, что де, други, неужели
Мы в путь с унынием пойдем
И, уж почти достигли цели,
Ужели духом упадем?
Пускай неопытны мы в жизни,
Пусть много ставит нам сетей
Коварство мира и страстей,
И пусть враги добра так сильны,
И пастырей так труден долг,
И много требует ответа, -
Но верными владеет Бог;
А с Ним, друзья, верна победа.
Так, в сердце с верою живой,
Пойдем мы в путь свой с Богом смело
И с радостью начнем, судьбой
Нам предназначенное дело.
И сли верно проходить
Мы будем новое служенье,
То всеблагое проведенье
Нас несомненно наградит
За скорби сладким утешеньем.


«Уфимские епархиальные ведомости», 1902 год, № 17.

Постоянными материалами на страницах «Уфимских епархиальных ведомостей» были статьи о юбилеях священнослужителей, преподавателей духовных учебных заведений, церковных благотоворителей. Так, во №№ 2 и 3 журнала за 1904 год было описано празднование 50-летия служения в священническом сане протоиерея села Ургуша Бирского уезда Михаила Григорьевича Страхова, окончившего в 1853 году Уфимскую духовную семинарию и затем служившего в сельских храмах епархии. На это событие собралось духовенство, родственники и близкие заслуженного юбиляра. После торжественного богослужения при огромном стечении прихожан, затем уже в доме священника состоялся праздничный обед, на котором среди речей и поздравлений, было прочитано стихотворение, присланное в письме от внучатого племянника юбиляра – священника города Орска – Петра Страхова. Оно было помещено на страницах «Ведомостей», и интересно как, образец семейных юбилейных стихотворений духовенства той эпохи, которые далеко не часто попадали на страницы печати.


Петр СТРАХОВ
Приветствие он внуков

Ныне день для нас священный;
Полстолетний юбилей
Совершает дед почтенный,
Ветхий днями иерей.

Уж прошло полсотни лет,
Как почтеннейший наш дед,
К Богу духом пламенея
Восприял сан иерея.

Кончив курс наук духовных,
Взявши пастырский диплом,
Иереем сельским скромным
Ты служил всю жизнь потом.
Ты в трудах всю жизнь провел,
Сколько душ к Христу привел,
Их крещеньем просветил,
Вере правой научил.

Был ты ревностный учитель
И Христу верный служитель,
А с неверными борец,
Для духовных чад отец.

И талант от Бога данный
Ты развил и приумножил;
Как подвижник неустанный
В честь и славу век свой прожил.

Как светильник неподспудный,
Светло пастве ты святил,
Бог тебя за подвиг трудный
Долголетьем наградил.

Очень рано овдовел,
Дети малыя остались;
Ты любовью всех согрел,
Все тобою воспитались3.

А устроив дочерей,
Ты призрел и их детей,
НЕ жалея сил, забот
И для нас внучат – сирот.

Так вся жизнь твоя идет
То в заботах, то в трудах
И тебе приобретет
Милость в Божиих очах.

А когда оставят силы,
Ты покой найдешь в могиле,
И под сению креста
Внидешь в радость ты Христа.

Будешь там служить ты Богу,
И как добрый всем отец
За любовь к своему долгу
Ты заслужишь там венец.

Чем тебя благодарить
В этот день для нас священный?..
Будем Бога века молить
За тебя, наш дед почтенный.

Пусть сольются все желанья
В один радостный привет,
В дружном громком восклицаньи:
«Ты священствуй много лет!».


«Уфимские епархиальные ведомости», 1904 год, № 3.

В начале XX века на страницах «Епархиальных ведомостей» как поэт наиболее активно публиковался священник Михаил Васильевич Бурдуков, служивший в сельских приходах Уфимской епархии, и умерший в предреволюционные годы. Он печатался не только в церковном издании, но и других местных газетах. В 1904 году в «Уфимских губернских ведомостях» (№ 124) было опубликовано его стихотворение «Притча о мытаре и фарисее», в 1909 г. «В епархиальных ведомостях» (№ 13) напечатано большое стихотворение (на шести страницах) «Памяти великого пастыря Руси», посвященное о. Иоанну Кронштадскому. В 1909 году в статье о. Михаила «Церковное торжество в Раевке» о строительстве и освящении Никольского храма на этой станции Самаро-Златоустовской железной дороги, было приведено стихотворение, написанное им по случаю этого события.


священник Михаил БУРДУКОВ

Тебе, о, Раевки Святыня,
Сердечный свой я шлю привет:
С Тобою Божья Благостыня
Пусть пребывает сотни лет!

Желаю, чтоб креста сиянье
И громкий колокола звон
Людских бы масс к Тебе вниманье
Влекли, влекли со всех сторон.

Вот как в оазисе пустыни
Приют для путника готов,
В Твоей сени пусть всяк отныне
Найдет утеху и покров.

Как огонек во мраке ночи
К тебе взор путника манит,
Всяк верный Богу свои очи
К тебе в дни скорби устремит.

Пусть Бог хранит Тебя отныне,
Твоей же пастве мир пошлет
И, он же все, к тебе Святыне
Сердца людские приведет.

19 февраля 1909
село В. Троицкое

«Уфимские епархиальные ведомости», 1909 год, № 5.


Несколько религиозных стихотворений опубликовала в 1907 году на страницах «Уфимских епархиальных ведомостей», преподавательница женской гимназии, уфимская поэтесса Вера Константиновна Петрова («Нашла я цель и жизни назначенье…», «Притча о добром пастыре», «Господь на кресте»), подробнее о ней было рассказано в № 30 «Истоков» от 25 июля 2018 года.

1 Без разрешения епархиального начальства, священники не имели право покинуть свой приход. Кроме того, очень небогатые, часто обремененные большими семьями пастыри, не имели и средств на поездки в родные края. Так, что вплоть до конца XIX века многие отправляясь на службу из центральных губерний в отдаленные епархии (такие как Уфимская), навсегда расставались с родным домом и родственниками.
2 По традиции, ректором духовной семинарии были представители духовенства.
3 Овдовевший православный священник не может всту

Польский поэт Эдвард Желиговский в Уфе.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Свице Я. Эдвард Желиговский. В серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX вв. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 33 (15 августа).

Янина Свице

Возвращение поэтов

Эдвард Желиговский
(1815 – 1864)

С 70-х годов XVIII века Уфа являлась одним из мест ссылки для участников польского революционно-освободительного движения. В 1854 – 1857 годах среди таких ссыльных был известный польский поэт, писатель и общественный деятель Эдвард Желиговский, писавший под псевдонимом Антоний Сова.
Эдвард-Витольд Желиговский родился в местечке Корековцы недалеко от Минска в семье мелкого польского помещика. В 1836 году окончил дипломатическое отделение Дерптского университета, с 1843 служил в Вильно в канцелярии губернатора и еще со студенческой скамьи состоял активным членом нелегальных революционных кружков. В 1846 году вышло первое крупное произведение Желиговского - поэма «Йордан», ставшая очень популярной и которую польская молодежь восприняла как манифест. Поэта стали называть приемником Адама Мицкевича. В декабре 1850 г. виленский генерал-губернатор доносил, что «сочинение это, написанное звучными и хорошими стихами, - исполнено разных темных намеков и рассуждений, доказывающих неблагонадежный образ мыслей автора, давно уже возбудившего на себя подозрение и состоящего под надзором полиции». В январе 1851 года «за создание сочинения «Йордан», в котором обнаружена неблагонадежность автора», Желиговский был выслан из Вильно в Петрозаводск, Олонецкой губернии, а в 1853, после нескольких прошений, его перевели в Оренбургскую губернию.
В Оренбурге в это время сложился кружок близких ему по духу ссыльных, в который входили: Тарас Щевченко, известные польские политические деятели Зыгмунд Сераковский и Бронислав Залеский (друг Желиговского по Дерптскому университету), поэт и переводчик, петрашевец А.Н.Плещеев и другие. Но долго пробыть в Оренбурге Желиговскому не пришлось. Заболев еще в дороге, он тяжело переболел холерой, потом тифом и едва остался жив. По распоряжению военного губернатора В.А.Перовского, местом ссылки ему была назначена Уфа, куда он прибыл в январе 1854 года. В отличие от Петрозаводска, где Желиговский жил только на скудные средства, присылаемые матерью, в Уфе ему разрешили служить. Здесь были сосредоточено все гражданское управление громадной губернии, и постоянно требовались образованные чиновники. Желиговского приняли в канцелярию гражданского губернатора Е.И.Барановского, а жалование позволило ему жить довольно безбедно. По Адрес-календарю Оренбургского края за 1858 год Эдуард Юлианович Желиговский (так его называли в Уфе) служил младшим чиновником по особым поручениям при уфимском гражданском губернаторе И.М.Потулове.
Наиболее полные сведения об этом периоде в его жизни приведены в статье Г.Писарэка «Роль русских и украинцев в жизни и творчестве Эдварда Желиговского», в 1968 опубликованной в сборнике «Связи революционеров России и Польши в XIX – начале XX в.».
В Уфе Желиговский продолжил литературную работу. Подготовил сборник переводов на польский язык стихотворений Н.А.Некрасова, вышедший в Москве в 1856 году; закончил собственный прозаический сборник «Сегодня и вчера», подготовил книгу стихов «Стихотворения Антония Совы», которые были изданы в Петербурге в 1858 году.
В Уфе Желиговский перевел отдельные стихотворения из «Кобзаря» и «Катерины» Т.Г.Шевченко. Тарас Шевченко, находившийся тогда в числе солдат Оренбургского корпуса, очень высоко ценил эти переводы и испытывал в Желиговскому чувство искренней симпатии, которое сохранил до конца жизни. В одном из писем Б. Залесскому Шевченко писал «… пришла почта и привезла твое второе письмо с драгоценным для меня подарком, с портретом Совы. Я не знаю, как тебя и благодарить, друже мой, за это подарок. Что-то близкое, родное я вижу в этом добром, задумчивом лице; мне так любо, так отрадно смотреть на это изображение, что я нахожу в нем самого искреннего, самого задушевного собеседника! О, с каким бы наслаждением я прочитал его «Йордана»! Но это желание несбыточное. Благодарю тебя, тысячу раз благодарю за этот сердечный подарок. Ты пишешь, что желал бы сблизить меня с ним покороче. Дай Бог, что бы все люди были так коротко близки между собою, как мы с ним; тогда на земле было бы счастье! Пиши ему и целуй за меня, как моего родного брата». Между Желиговским и Шевченко завязалась переписка, но она, к сожалению, не сохранилась. Упоминание о ней есть в письмах Шевченко Залесскому, например, в апреле 1856 года он писал «С следующей почтой, если буду в силах, напишу Сове».
Бронислав Залесский покидая Оренбург в июле 1856 года заехал в Уфу и передал Желиговскому подготовленную к печати рукопись поэмы Шевченко «Варнак». В свою очередь Желиговский должен был передать ее известному поэту, уроженцу Уфы, М.Л.Михайлову, который в это время находился в Оренбургской губернии как участник этнографической экспедиции, организованной морским министерством. И в дальнейшем Желиговский помогал Шевченко чем мог - находил издателей, покупателей для гравюр и рисунков. Залесский так писал о деятельности Желиговского в Уфе: «Во время своего пребывания в приуральском крае он был настоящим украшением кружка изгнанников, и не один почерпнул от него моральную силу и существенную поддержку… В обществе русских он тоже сумел снискать к себе общее уважение; у него учились польскому языку и часто прибегали к его советам».
В Уфе Эдвард Желиговский и Михаил Ларионович Михайловыов, не только познакомились, но и подружился. В архиве Михайлова сохранились три уфимских записки к нему от Желиговского на французском языке. В первой обговариваются совместная поездка по губернии в мае-июне 1856 года. Во второй говорится: «Будьте любезны, добрый и дорогой Михаил Ларионович, передать от моего имени г-же Потуловой прилагаемые при сем 6 томов Жорж Санд. Жду Вас завтра у себя. Не забудьте, пожалуйста, принести обещанные стихи Некрасова. Всецело Вам преданный Э.В.Желиговский». В последней: «Г-н Барановский и я намереваемся провести вечер у Вас. Будьте любезны известить нас, не противится ли этому Ваша муза и Ваши занятия. «Гость не вовремя хуже татарина». Весь Ваш В.Э.Желиговский». Эти записки говорят о том, что ссыльный Желиговский был вхож в дома уфимской знати - гражданских губернаторов Барановского и Потулова. В Уфе он написал стихотворение, посвященное дочери полковника Екатерине Карловне Тимлер, в июне 1854 года, вышедшей замуж за вице-губернатора Егора Ивановича Барановского. Цикл из шести лирических стихотворений был посвящен, по-видимому, сестре Екатерины - Ольге Тимлер. Известны стихи, посвященные уфимцам - жене полковника, Софье Буткевич, урожденной Аничковой и Петру Самарину. Все они вошли в сборник «Стихотворения Антония Совы».
В январе 1857 года Эдвард Желиговский получил разрешение покинуть место ссылки. В феврале 1857 он приезжает в Петербург, где поступает на службу в канцелярию гражданского губернатора, занимается изданием своих произведений, а так же становится редактором и издателем польской газеты «Слово». В отличие от польских радикалов, Желиговский призывал к объединению польских и русских в революционной борьбе, сближению культур двух народов. Среди близких петербургских знакомых Желиговского были И.С.Тургенев, братья Жемчужниковы, А.К.Толстой, Н.Г.Чернышеский, Н.И.Костомаров. Здесь в марте 1858 года состоялась долгожданная встреча с приехавшим из ссылки Тарасом Шевченко. Они часто встречались, читали друг другу свои произведения. В мае 1858 года записал в дневник Шевченко свое стихотворение «Брату Тарасу Шевченко». В 1859 году Т.Г.Шевченко пишет стихотворение посвященное Желиговскому.


Тарас ШЕВЧЕНКО
Подражание Эдуарду Сове


Посажу я возле дома
Для подруги милой
И яблоньку и грушеньку,
Чтобы не забыла!

Бог даст, вырастут. Подруга
Под густые ветки
Отдохнуть в прохладе сядет,
С нею вместе - детки.

А я стану груши с веток
Рвать для милых деток…
С подругою - любимою
Перемолвлюсь этак:

«Помнишь, друг, я перед свадьбой
Их сажал весною…
Счастлив я!" -
"И я, мой милый,
Счастлива с тобою!..».

1859, С.-Петербург
Перевод М. Фромана.


В январе 1860 года Эдуард Желиговский уезжает за границу, где предполагал возобновить издание польской газеты наподобие «Слова», запрещенной после выхода первых 15 номеров, работает над поэмой о декабристах. В Лондоне состоялось его личное знакомство с А.И.Герценом. Умер Эдвард Желиговский в эмиграции в Женеве 29 декабря 1864 года.
Эдвард Желиговский писал свои произведения на польском языке. Переводов их на русский существует немного. В Оренбурге Желиговский познакомился с поэтом А.Н.Плещеевым, сосланным за участие в кружке Петрашевского. Плещеев перевел его стихотворение «Два слова». В одном из писем к Брониславу Залесскому Т.Г.Шевченко писал о том, что перевод Плещеева не совсем удачен: «Два слова» - эта идея так возвышенно прекрасна и так просто высказана у Совы, что Плещеева перевод, хотя и передает идею верно, но хотелось бы изящнее стиха, хотелось бы, что бы стих легче и глубже ложился в сердце, как это делается у Совы». Стихотворение «Друзьям-славянам» в переводе ученого-слависта, профессора Казанского университета М.П.Петровского было напечатано в сборнике «Поэзия славян», вышедшем в Петербурге в 1871 году. И в 1963 г. в сборнике «Польская поэзия XVI – XIX вв.» опубликованы два стихотворения «Я превратил свои тяжкие муки» и «Брату Тарасу Шевченко» в переводе Семена Кирсанова.


Эдвард ЖЕЛИГОВСКИЙ


Два слова

Над кладбищем, над могильными плитами
Солнышко весною всходит каждый год,
Каждый год пестреет мягкий луг цветами,
Птичка божия так весело поет.

Голос бога с каждою весною
Говорит природе: "Радуйся, живи;
Громы в небесах глубоко я сокрою;
По любовь и знай, источник я любви".
Над кладбищем, над могильными плитами
В тучи солнышко заходит каждый год,
И, с поблекшими от холода цветами
Расставаясь, птичка жалобно поет...

Слышит голос бога каждый год природа:
"Плачь и сокрушайся... Смерть есть твой
закон".
И гремит гроза, и воет непогода,
В мире тленья все, а вечность-только он.

Перевод Алексея Плещеева


Друзьям-славянам

О, братья! Хоть у нас от самого рожденья
И вера, и язык - отдельные, свои,
Мы составляем все единой цепи звенья,
Все - дети мы одной разрозненной семьи.

Зачем же, за кого ж на крестное страданье
Его к нам вызвала небесная любовь,
Когда народный вопль, тревожное роптанье
И дело Каина творится в мире вновь?

Да! Раздраженный брат шел в гневе против брата,
Свершая на пути кровавые дела;
И не за истину под острием булата
Лилась родная кровь, свершалось столько зла.

Иудин сребренник, Канафы осужденье
Над кровию людской имеют перевес.
В борьбе с насилием, в борьбе с предубежденьем
Как счастия искать? Иль ждать во всем чудес?

А племя наше так раскинулось, созрело!
Лишь хартии его деяний перечесть -
Повсюду встретим в них величье слова, дела,
Везде гражданскую возвышенную честь.

Не изречем суда и мрачным в них страницам;
Припомним, что грешит порою весь народ,
Народы целые, подобно частным лицам:
То вспышка, произвол, преданий старых гнет!

Humanum est! Простим! Но то для сердца больно,
Что помрачаются деяния людей.
Какой-то злобный дух над ними своевольно
Распространяет мрак темнее и темней.

Так, знамя грубой лжи считается народным,
И вызывает в нас бессмысленный восторг,
Святое все слывет отверженным, бесплодным,
И честь дешевая выносится на торг.

И дерзко демоны в добро рядиться стали,
Во знаменьи креста предвидя свой успех;
Но святотатство их мы поняли, сознали,
И кровью и слезой мы свой омыли грех.

Теперь сознали мы к какой стремимся требе:
Теперь не надо нам чужих земель, знамен;
Мы все нуждаемся в одном насущном хлебе,
И тот насущный хлеб - есть счастие племен!

Насущный хлеб для нас в той истине священной,
Что мы должны пролить за правду пот и кровь;
Что, по учению Спасителя вселенной,
Наш лозунг - братская к собратиям любовь.

Вы, пережившие чистилище страданий,
Чья грудь огнем любви и истины горит,
Уверуйте - пройдет эпоха испытаний:
Согласие средь нас то чудо довершит.

И благо братий - нам заветная награда
За трудный подвиг наш: оно наш клич къ своим.
Долой сомнения - и вырвем мы у ада
Божественную мысль, украденную им!

И демоны тогда глумиться перестанут
Над вечной правдою, устроившею мир;
И братья, братьями поверженные, встанут
И дружно потекут на всеславянский пир.

Перевод М.П.Петровского


Брату Тарасу Шевченко
 
Сын народа - вождь народный,
Мученик, твой путь прекрасен,
Лавр славы благородный,
Как и песни, скорбен, ясен.

Два венца обрел сплетенных,
Оба дивны, но кровавы,-
Ты трудился не для славы,
А для братьев угнетенных.

Им сдавили стоны муки -
Ах! И стоны - преступленье,
Громким эхом во мгновенье
Повторил ты эти звуки.

Каждый стих - предел страданья,
Жгучей болью наносимый,
Ты оплакал до созданья,
Духом свыше осененный.

Скорбный! Видишь чудо слова?
Как никто не спрячет снова
Солнца днем, - так не посмеет
Слово смять рука тиранов;

Слово - Божье и имеет
Бардов вместо капелланов;
Мрак и холод зимней ночи
Гонит солнечный восход,
И к свободе путь короче,
Если дал вождя народ!

Перевод Г. Д. Вержбицкого


Брату Тарасу Шевченко

Тот пророк – кто сын народа!
Этим горд певец суровый
С песней схож твоей свободной
На челе венец лавровый.
Два венца надеты на лоб,
И прекрасны, хоть кровавы,
Труд твой был не ради славы,
Пел ты боль народных жалоб.
Даже речь была в запрете,
Даже стон – тягчайший грех он!
Стоны сдавленные эти
Повторил ты громким эхом.
Плакал ты над каждым стоном,
Боль терпел пи каждой песне,
Горним духом осененный,
Пел свободней, пел чудесней
Что пророчишь чудом слова?
Так же как в рассвете новом
Солнце скрыть никто не может, -
Никакой тиран на свете
От людей не спрячет слова,
Потому что слово – Божье
И его пророк – в поэте.
И как луч на поднебесье
Мрак и холод разметет –
Вспыхнет день свободы, если
Дать пророка мог народ!

Перевод Семена Кирсанова



Я превратил свои тяжкие муки
В скромные песенки, слышу их звуки,
Так же как мать лепетанье младенца.

Песню не раз орошу я слезою,
Чувством укутаю, мыслью укрою,
Болью и кровью горячего сердца.

Эти одежды не ахти какие,
Вы ж, мои песенки, точно такие,
Вас не веселье, не пир ожидает.

Там же, где плачут сердца под одеждой,
Там, где отчаянье вместе с надеждой,
Пусть в свой венок вас страданье вплетает.

Перевод Семена Кирсанова


Но вернемся в Уфу, где Эдуард Желиговский прожил в ссылке три года, с января 1854 года по январь 1857. Город в это время был наполнен чиновниками и дворянством. В Уфе находилось все гражданское управление Оренбургской губернии, и из 15 тысяч жителей около 1200 составляли чиновники, служившие в различных губернских, уездных и городских учреждениях. На обширных усадьбах, более напоминающих поместья, жили многочисленные дворянские семейства. Светская жизнь в городе в это время была очень оживленной, и по описаниям современников, зимой постоянно проводились балы, домашние вечера, а летом - выезды на пикники, катания на лодках по рекам, и дальние загородные прогулки.
Привлекательный, окруженный романтическим революционным ореолом, польский поэт, безусловно, пользовался вниманием уфимских дам. И, романтико-драматическая, любовная история не могла не случиться. Для истории уфимской литературы, она важна тем, что возлюбленная Желиговского Софья Михайловна Буткевич, является, первой уфимской женщиной-писательницей. К сожалению, сведений о ней сохранилось очень немного. Софья Михайловна Аничкова, родилась в начале 1830-х годов, и происходила из одной из самых старинных уфимских дворянский семей. Вышла замуж за поляка, военного инженера Буткевича. По адрес-календарю Оренбургской губернии за 1851 год – майор, Люциан Станиславович Буткевич, служил инженером губернской строительной комиссии. По сведениям уфимского историка И.М. Гвоздиковой, автора статьи «Он был настоящим украшением кружка изгнанников» (в 2007 опубликована в изданном в Уфе сборнике «Россия и Польша: полоника в этнокультурном пространстве»): «их сблизило литературное творчество и общность политических взглядов. Софья мечтала стать писательницей и посылала свои публицистические статьи в герценовский «Колокол». В Петербург они уехали вместе». Софья Буткевич, отправилась за Эдвардом Желиговским в эмиграцию, и оставалась с поэтом до самой его смерти в декабре 1864 года.
Можно предположить, что отъезд из Уфы, не был побегом от мужа, и расставание супругов произошло с обоюдного согласия. Как уже было сказано выше, в 1858 году Эдвард Желиговский под псевдонимом Антоний Сова издал, написанную в Уфе книгу прозы «Сегодня и вчера. Зарисовки биографо-этнографические и байки» (Antoni Sowa. Dzis i wczoraj. Rysy biograficno-obyczjowe i bajki). А посвятил ее автор подполковнику Люциану Буткевичу. Уфимский поэт и журналист Владимир Глинский перевел мне это посвящение, в котором говорится: «Встретил тебя дорогой Люциан среди башкирских степей и был я тогда грустен, болен и нищ. Ты мне отдал все свое сердце , веселое и полное здоровья, полное благородства. Прими от меня сегодня этот скромный подарок, и позволь мне громко заявить миру, что я тебя глубоко уважаю и люблю». В Адрес-календаре Оренбургской губернии за 1858 год Люциана Буткевича уже нет среди лиц служивших в нашем крае, и он или умер, или ушел в отставку, или же покинул пределы губернии.
Я думаю, что эту книгу необходимо перевести на русский язык и переиздать. А так же переиздать и сборник стихов Эдварда Желиговского «Стихотворения Антония Совы» («Poezye Antoniego Sowy»), так как многие стихи в нем посвящены уфимцам, в конце самого первого размещенного в сборнике указано «Ufa. 1856 r.», в конце еще одного «1856 r. Nad Biala» - «Над Белой». И польского поэта впечатляли прекрасные виды, открывающиеся со склонов уфимских гор над Белой.
Софья Михайловна Буткевич оказавшись в Петербурге с Эдвардом Желиговским, познакомилась с кругом известных писателей: Н.Г. Чернышевским, Марко Вовчок, И.С. Тургеневым и другими. Под влиянием Желиговского и своего нового литературного окружения, она написала, и в 1862 году под псевдонимом С. Буташевская издала в Санкт-Петербурге книгу «Дневник девочки». Уфимский историк Михаил Игоревич Роднов в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге любезно заказал и привез мне ее копию. Примечательно, то предисловие к книге написал И.С.Тургенев. В нем он написал: «Недостаток у нас хороших книг для детей чувствуется давно и, так сказать, вошел в пословицу. Еще покойный Белинский глубоко скорбел об этом недостатке и не раз высказывал свою скорбь. Со времени его кончины прошло двенадцать лет слишком – и, не смотря на множество статей, появившихся по вопросу воспитания, не смотря на возникшие новые учреждения, предприятия, специальные издания, - наша детская литература едва ли стала богаче. Всякий родитель по прежнему находится в большом затруднении, когда ему вздумается приобрести умно составлнную и полезную книгу для своих детей. Дело том, что хорошо писать лоя детей – очень трудно. Тут требуется не одно добросовестное изучение предмета, не одно терпение, на которое мы, впрочем, тоже не большие мастера, не одно знание человеческого сердца вообще и детского в особенности, не одно умение наконец рассказать просто и ясно, без приторности и пошлости, - тут сверх всего этого, требуется высокая степень нравственного и общественного развития, до которой мы едва ли доросли… Нам кажется, что книжка г-жи Буташевской может быть причислена к разряду подобных попыток – и соединяет в себе значительную часть достоинств, которые мы вправе требовать от сочинения, назначенного для детей. Мы позволяем себе рекомендовать «Дневник девочки» родителям и наставникам». С.М. Буткевич И.С. Тургенев упоминает в своих письмах, есть о ней упоминания и в дневнике жены Ф.М. Достоевского – Анны Григорьевны.
Книга Софьи Буткевич была посвящена ее племянницам Саше А-вой (Аничковой?) и Верочке О-ской, и написана в форме дневника девочки-подростка. «Сегодня день моего рождения. Мама подарила мне отличный портыель, а внем, - чего только нет в нем! Перья, карандаши, конверты большие и маленькие, облатки, А бумага какая! Все разноцветная, - зеленая, розовая, желтая, - белой меньше всего. Я взяла да и сшила тетрадку из этой бумаги, - показала ее маме». Мама рассказала на вопросы дочери: «…когда я была маленькой девочкой, я записывала все, что меня занимало: мне приятно было думать и писать о тех, кого я любила. Тетрадка эта потрелялась, но дорого я бы дала теперь за то чтобы иметь ее, - как весело было бы мне читать ее вместе с тобою!.. – А если я, вместо твоей потерянной тетрадочки, напишу тебе другую? То ты перестанешь жалеть , мама? – Да, моя добрая Вера, такая тетрадочка, где я, как в зеркале буду видеть тебя, твой каждодневный труд, который ты готова принять на себя из любви ко мне, - не только заменит мою потерю, но будет моим постоянным утешением». В дневнике девочка описывала не только ежедневные события, но и те уроки доброты, нравственности, помощи бедным с которыми знакомила ее мать. В ткань повествования вплетены познавательные сюжеты в форме сказок и рассказов взрослых – о путешествии пшеничного зернышка, о птицах, рыбах, животных, или история обеденного стола (который когда то был большим деревом). Кроме «Дневника» в книгу включена пьеса «Петя», действующими лицами которой являются дети, и сказка, напоминающая современное фентези - о планете жителями которой были такие персонажи как господин Разум и его четыре любимые сестры: Мысль, Воля, Чувство, Совесть.

Поэт 1830-1840-х годов Алексей Тимофеев в Уфе.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Свице Я. Любовь и свобода Алексея Тимофеева. В серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX вв. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 34 (22 августа).

Янина Свице

Возвращение поэтов

Любовь и свобода Алексея Тимофеева


В 1849-1853 годах в Уфе служил губернским прокурором, и до 1856 года жил под Уфой в имении Базилевке - Алексей Васильевич Тимофеев (1812-1883). Наверняка многие из его окружения знали, что еще в недавние годы это был очень известный петербургский поэт-романтик.
Алексей Тимофеев родился 15 марта 1812 года в городе Курмыше Симбирской губернии в семье помещика. Как в свое время и Сережу Аксакова, в 12 лет его отвезли в тогда единственное в нашем обширном крае среднее учебное заведения – Казанскую гимназию. В 1830 году окончив Казанский университет со званием кандидата юриспруденции, Тимофеев отправляется в Петребург, где поступает на службу в департамент уделов.
Одаренный юноша, вероятно, еще в Казани, пробовавший свои силы в литературном творчестве, с 1832 года начинает активно, в «неистово-романтическом вкусе» печатать стихи, прозу, драматургию. В 1835-1839 годах почти в каждом номере самого популярного литературного журнала «Библиотека для чтения» публиковали его произведения, они выходили отдельными книгами, а в 1837 даже было издано собрание сочинений в 3-х томах «Опыты, сочинения Тимофеева». Профессор русской словесности Петербургского университета, историк литературы и цензор А.В. Никитенко, писал об Алексее Тимофееве в своем дневнике, что это был человек, одаренный «пламенным воображением, энергией и талантом писателя… Он совершенно углублен в самого себя, дышит и живет в своем внутреннем мире страстями, которые служат для него источником мук и наслаждений… Всегда задумчив, с привлекательной физиономией». Произведения Алексей Тимофеева имели большой успех, их читали, обсуждали, критики благосклонно отзывались о его творчестве. В поэзии Алексея Тимофеева большую роль играла, ставшая очень популярной в 1840-е годы, народная тематика, использование в стихах элементов народных песен, сказок, былин.
Около года поэт путешествовал по Европе, затем переехал на службу в Одессу, потом опять вернулся в Петербург. Но, после необыкновенно бурной литературной деятельности, с начала 1840-х имя Тимофеева постепенно исчезает со станиц литературных журналов, а с 1843 г. он совсем замолчал, и как потом оказалось больше чем на 30 лет. В 1849 году от Министерства юстиции, он получил назначение в Уфу, где в должности губернского прокурора прослужил до 1853 года. В Уфе Алексей Тимофеев женился на вдове Софье Платоновне Базилевской, ушел в отставку, и вместе с супругой поселился в купленном ей имении за рекой Уфимской почти напротив села Богородского. До Тимофеевых оно называлось «Отрада», и было родовой вотчиной известных уфимских дворян Пекарских. По воспоминаниям академика П.П. Пекарского при его деде Николае Николаевиче (умер в 1895 году) в Отраде был большой помещичий дом и разные барские затеи в конце концов разорившие хозяина – домашний оркестр, псовые охоты, оранжереи и теплицы и парк. В книге уфимского историка М.И. Роднова «Дворянская усадьба Уфимского уезда второй половины XIX в. Восток. Север» описывается дальнейшая история поместья, после того как его приобрела С.П. Базилевская (у нее были еще поместья в Пензенской и Тамбовской губернии). Усадьба находилась в очень живописной местности около озера - старицы Уфимки, у Тимофеевых был довольно большой штат дворовых, по своему вкусу они несколько перестроили старый дом Пекарских, украсив его «разными пристрочками и башенками», но в 1856 году оставив свое владение, переехали в Москву. До 1861 года имение приносило неплохой доход, даже при отсутствии хозяев в доме проживало 65 человек дворовых. До 1880-х годов Софье Тимофеевой здесь принадлежало боле 2 500 десятин земли, которая затем была продана. Ныне здесь, недалеко от микрорайона Шакши, находится древня Базилевка
Некоторые исследователи склонны представлять Софью Платоновну богатой зрелой вдовушкой женившей на себе романтика-поэта. В Национальном архиве Республики Башкортостан мне удалось обнаружить метрическую запись об их бракосочетании. Оказалось, что Софья Базилевская овдовела, но была совсем еще молодой девушкой, и на 15 лет моложе своего избранника. Они венчались 30 апреля 1850 года в Александрвской церкви. Жених – исправляющий должность оренбургского губернского прокурора, коллежский советник Алексей ВасильевичТимофеев, 38-ми лет первым браком. Невеста – вдова коллежская асессорша София Платоновна, по 1-му мужу Базилевская, 23-х лет. Поручителями стали. По жениху: коллежский асессор, граф Дмитрий Николаевич Татищев, надворный советник и кавалер Иван Жуковский, коллежский советник Григорий Естифеев, надворный советник Алексей Константинович Харкевич. По невесте: действительный статский советник Николай Балкашин, действительный статский советник Алексей Андреевич Македонский, надворный советник Дмитрий Иванович Березовский и губернский секретарь Яков Григорьевич Карташевский (НА РБ. Ф. И-294, Оп. 1. Д. 60. Л. 263). Свидетелями на этой свадьбе были первые должностные лица города и губернии: Н.В. Балкашин – оренбургский гражданский губернатор, А.А. Македонский – вице губернатор; Естифеев, Карташевский (племянник С.Т. Аксакова), Харкевич - занимали высшие должности в палатах уголовного и гражданского суда.
Ровно через год, 30 апреля 1851 года у Тимофеевых родилась дочь, 10 мая Александровской церкви ее крестили с именем София. Восприемником стал оренбургский гражданский губернатор, действительный статский советник Николай Васильевич Балкашин, и дочь умершего прапорщика гвардии, князя Николая Еникеева, княжна Евдокия Николаева (НА РБ. Ф. И-294, Оп. 1. Д. 60. Л. 306).
В 1856 году супруги переехали в Москву, где Софья Платоновна купила дом, а А.В. Тимофеев начал служить чиновником особых поручений при московских генерал-губернаторах, и в 1870 г. в чине действительного статского советника вышел в отставку. По свидетельству А.В. Никитенко все эти годы Тимофеев не переставал писать, но «писал, и прятал все написанное, у него полны ящики исписанной бумаги, которые он мне показывал. «Что же вы не печатаете?» - спросил я. Да так, - отвечал он: «Ведь я пишу, потому что пишется». Неожиданно для всех Тимофеев в 1875-1876 гг. в двух томах опубликовал обширную поэму «Микула Селянинович»), но затем поэт опять замолчал. Умер Алексей Васильевич Тимофеев 1 июля 1883 года.
В 1910 г. в сентябрьском номере журнала «Исторический вестник» вышла статья Н.А. Державина «Забытые поэты. Тургенев, Ознобишин и Тимофеев (из симбирской хроники)». В ней он не только приводит сведения о биографии А.В. Тимофеева, но и дает оценку его поэтического творчества.
Свое детство Алексей Тимофеев провел в живописной местности на берегу реки Суры. «Окружающая обстановка, как нельзя лучше, способствовала развитию в нем вкуса к народной поэзии и развивала в нем поэтический талант вообще. Широкая лента многоводной реки, зеленые поля и луга, знаменитые дремучие сурские леса, близость Волги, этой упрямой хранительницы памятников народного изустного творчества, и, наконец, весь обвеянный поэзией мир народных песен, легенд и преданий – вот что окружало будущего поэта в детстве». Перечисляя все написанное в свое время Тимофеевым, Н.А. Державин замечает, что «в настоящее время произведения Тимофеева, когда-то имевшие своих поклонников, всеми давно забыты, и самое имя его знакомо только записным библиофилам. Одни только песни его, действительно дышащие чем-то русским и носящие на себе печать несомненного таланта сохранились в памяти любителей русской песни… Тимофеев писал и в других родах поэзии, но все остальные его стихотворения не могут идти в сравнение с его песнями. Правильный стих не был его достоянием, и как бы Тимофеев ни вырабатывал его, он все так никогда не сравнялся в нем с нашими более или мене известными поэтами, даже средней руки. Зато песни его, отличающиеся неподдельной простотой, задушевностью и, кроме того, проникнутые истинно-народным духом, не заключая в себе ничего искусственного, ясно свидетельствуют о несомненном и выдающимся даровании автора».
В заключении своего очерка Н.А. Державин пишет «о всех вообще забытых русских писателях и поэтах», и его суждения перекликаются с темой данного исследования русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX веков. Стоит ли вообще изучать творчество и биографии всеми забытых, скромных провинциальных поэтов? Вот что думал по этому поводу симбирский исследователь, живший в начале XX века. «Мы русские, не любим долго помнить своих выдающихся талантов, если сама судьба не позаботится об оставляемом ими наследии. И Тимофеев не избежал горькой участи русских писателей и поэтов, на которых со всею своею грустной точностью и неизменно оправдывается лаконически-краткое, но многозначительное выражение: «схоронили-позабыли», и к которым чуть не на другой день похорон прибавляют эпитет «забытый»…. В читающей публике составилось одностороннее и превратное понятие о литературе. Кого из писателей преимущественно (если не исключительно) читают, разбирают и кем интересуются? О ком в журнале пишут критические статьи? Чьи произведения, собственно говоря, считаются «русской литературой?». Карамзин, Жуковский,
Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Кольцов, Тургенев, Гончаров, Григорович, Достоевский, Толстой, Чехов и еще некоторые другие – вот и вся «русская литература» в представлении русской читающей публики. Этих писателей преимущественно и читают. Писателей и поэтов второстепенных, вроде Лескова, Мельникова, графа А.К. Толстого, Полонского, Фета, Тютчева и других, хотя и читают, но уже не так усердно. А остальных, так называемых «мелких» писателей, не только не читают, но и не признают их даже за писателей. Нечего и говорить, что это глубоко несправедливо. В истории развития русского художественного слова важны не только первостепенные писатели, но и такие, которые написали всего каких-нибудь два-три стихотворения, как одинаково способствовавшие развитию художественного языка. В истории русской (да и вообще всякой) литературы нет скачков, и не может быть. В ней все идет путем постепенного развития, при чем известные формы литературы, постепенно развиваясь в произведениях «мелких» писателей и достигнув наивысшего развития у первостепенных писателей, сменяются другими, опять таки в своем развитии подчиняющимся тем же правилам… С такой точки зрения всякий поэт, хотя бы написавший всего два-три стихотворения, имеет долю значения в истории русской литературы и заслуживает изучения».
К счастью, лучшие стихотворения Алексея Васильевича Тимофеева, не оказались забытыми, и произошло это благодаря русским композиторам XIX века – Алябьеву, Варламову, Даргомыжскому, написавшим на его стихи песни и романсы. И они до сих пор составляют неотъемлемую часть музыкально-концертного репертуара, а многие слушатели часто и не подозревают, что написаны эти произведения на слова Алексея Тимофеева.
В 2015 году профессор кафедры истории музыки Уфимской государственной академии искусств Елена Константиновна Карпова опубликовала исследовательскую статью «Поэзия Алексея Тимофеева в музыке (исторический экскурс)» в которой перечислены романсы и песни, написанные на стихи Тимофеева. Первым из музыкантов обратился к его поэзии А.С. Даргомыжский. В 1834 году состоялось их знакомство, и уже через год композитор создал песню «Признание» («Каюсь, дядя, черт попутал») и фантазию «Свадьба», которая признана одним из лучших вокальных сочинений Даргомыжского, в 1839-1840 гг. он написал песню «Баба старая» («Оседлаю коня»). В вокальном сборнике «Петербургские серенады» (сочинялась 1840-1850 гг. на стихи Пушкина, Лермонтова Кольцова, Дельвига, Языкова) есть и часть на стихотворение А. Тимофеева «Простодушный».
Яркие творческие находки отличают произведения А.Е. Варламова на стихи Тимофеева, созданные в конце 1830-х – начале 1840-х гг. Это баркарола «Пловцы» (на стихотворение «По реке вниз по широкой»), болеро «Река шумит» («Разлука») и романсы «Предчувствие» («Не судите, люди добрые»), «Челнок» («Лети челнок») и «Черны очи, ясны очи». В 1838 году Алябьев написал шуточную песню на стихотворение Тимофеева «Выбор жены». Самым известным романсом Варламова на стихотворение Тимофеева является «Оседлаю коня» (на стихотворение «Тоска»).
Поэзия Алексея Тимофеева, несомненно, обладала притягательной силой для композиторов, и через их произведения она обрела долгую жизнь. Романс Александра Даргомыжского на стихи Тимофеева «Свадьба», чрезвычайно популярный в 1870-1880-х годах в студенческой и революционной среде, стал лейтмотивом и дал название фильму «Нас венчали не в церкви», вышедшему на экраны в 1982 году. В нем в главных ролях снялись известные актеры Александр Галибин и Наталья Вавилова. Сценарий, написанный Натаном Эйдельманом, был основан на подлинной истории - воспоминаниях и письмах революционера-народника, поэта Сергея Силыча Синегуба (1851-1907). В 1872 году Синегуб фиктивно женился на дочери сельского священника из Вятской губернии Ларисе Чемодановой. Таким способом девушка хотела покинуть родительский дом, что бы в Петербурге присоединится к народническому движению. Но революционный брак не стал фиктивным, молодые люди полюбили друг друга, и Лариса, разделив судьбу мужа, в 1873 году отправилась вслед за ним в Сибирь.



Алексей ТИМОФЕЕВ


Свадьба

Нас венчали не в церкви,
Не в венцах, не с свечами;
Нам не пели ни гимнов,
Ни обрядов венчальных!

Венчала нас полночь
Средь мрачного бора;
Свидетели были
Туманное небо
Да тусклые звезды;
Венчальные песни
Пропел буйный ветер
Да ворон зловещий;
На страже стояли
Утесы да бездны,
Постель постилали
Любовь да свобода!..

Мы не звали на праздник
Ни друзей, ни знакомых;
Посетили нас гости
По своей доброй воле!

Всю ночь бушевали
Гроза и ненастье;
Всю ночь пировали
Земля с небесами;
Гостей угощали
Багровые тучи.
Леса и дубравы
Напились до пьяна,
Столетние дубы
С похмелья свалились;
Гроза веселилась
До позднего утра.

Разбудил нас не свекор,
Не свекровь, не невестка,
Не неволюшка злая –
Разбудило нас утро!

Восток заалелся
Стыдливым румянцем;
Земля отдыхала
От буйного пира;
Веселое солнце
Играло с росою;
Поля разрядились
В воскресное платье;
Леса зашумели
Заздравною речью;
Природа в восторге,
Вздохнув, улыбнулась…

21 февраля 1834



Мизантроп

Не удивляйся, милый мой,
Что я угрюмый и немой,
Среди забав, во цвете лет,
Смотрю так холодно на свет!

Одним приемом выпил я
Всю чашу сладкого питья,
И на холодном, мутном дне
Одна лишь желчь осталась мне.

Одним ударом я разбил
Картину счастья, и без сил,
С разочарованной душой
Упал, подавленный судьбой.

Но уж очнулся, милый мой,
С душой капризной и больной;
И ей смешны с тех пор и рок,
И добродетель и порок.

Между 1830 и 1833


Простодушный

Говорят, есть страна,
Где не сеют не жнут,
Где все песни поют.

Где мужья видят жен
В месяц раз, много – два,
Где все песня одна…

Где живут так и сяк,
Чтоб блеснуть, да пожить,
Да поесть, да попить.

Где умен, кто силен,
Где отцы – чудаки;
Где все носят очки.

Где есть все напрокат:
И друзья и жена,
И парча, и родня.

Где все лезет, ползет
Тихомолком, тайком,
Все бочком, червячком.

Где сквозь солнце льет дождь,
Где всегда маскарад:
Пой, пляши – рад не рад.

Где ж она, та страна,
Где не сеют, не жнут,
Все поют да ползут?

Между 1830 и 1833


Тоска по отчизне

Ах вы, ветры, ветры буйные,
Ветры буйные, залетные,
Принесите вы мне весточку
От родной моей сторонушки!
Там так ярко солнце красное,
Там свежи луга зеленые,
Там родная Волга-матушка,
Там звучна так песнь разгульная!..

Скучно, душно, ветры буйные,
Жить в темнице разукрашенной,
Видеть небо все туманное,
Слышать песни все зловещие.
Всюду светит солнце красное,
Есть повсюду люди добрые,
Но нигде нет другой родины,
Нет нигде ее радушия.

Разнесите, ветры буйные,
Грусть-тоску мою, кручинушку,
Успокойте сердце бедное, -
Все изныло в злой неволюшке.
Так и рвется горемышное!
Скучно, горько на чужбине жить!
Посмотрел бы хоть на родину,
Хоть взглянул бы на родимый кров.


Между 1830 и 1833


Пловец

Лети, челнок мой легкокрылый,
Куда судьба тебя влечет;
Сквозь мрак полуночи унылой,
Быть может, звездочка мелькнет…

Быть может, там – вдали туманной –
Тебя твой день желанный ждет,
И над страною безымянной
Родное солнышко взойдет.

Лети, лети, мой легкокрылый,
Куда судьба тебя влечет!
Среди полуночи унылой,
Быть может, час твой уже бьет!

Между 1830 и 1833



Пираты

Мы живем среди морей
В кораблях летучих,
Лес наш – тучи; соловей –
Плеск валов гремучих.

Не посеявши, мы жнем;
Не прося, имеем;
День проходит полуднем,
Будни – юбилеем.

Если ж праздник задаем
Перед общей сменой –
Облака горят огнем,
Море брызжет пеной.

Нам не нужны ни друзья,
Ни отцы, ни сваты;
Не роднясь, мы все родня;
Не женясь, женаты.

Корабли и острова
Дань несут без платы…
В небе царствуют грома,
На море – пираты!

17 февраля 1835



Возвращение на родину

Туманно солнышко взошло,
Из леса путник показался,
В глазах родимое село…
Чу! Звон к заутрене раздался.

«Конец тяжелому пути!
Привет тебе, село родное!
О, ярче, ярче ты свети
На небе, солнце золотое!

Не ждут иль ждут меня друзья?
Свиданье сладостно для друга.
Не изменился, тот же я;
Все та же ль ты, моя подруга?

Одних давно, быть может, нет,
Другие, может быть, далеко;
Кого умчал веселый свет,
Кого закон тяжелый рока!».

И грустно, грустно посмотрел
Он на родимую дорогу;
Вздохнул, суму свою одел
И тихо помолился Богу!

27 июля 1835


Челнок

Страшно на небе,
Страшно на море!

Черные тучи, взвившись горами,
Рвутся, грохочут, тонут в огне;
Бурные волны стелются, скачут;
Гром, непогода, буря, гроза.
Ветер хохочет,
Ветер свисти;
Море клокочет,
Море кипит.

Мрачен, пуст, одинок
Мчится в море челнок…
Бедный челнок!

Тихо на небе,
Тихо на море!

Море спокойно, море уснуло;
Ветры молчат; кругом тишина;
Все опустело, солнце как пламя;
Душно, уныло, глухо, мертво.


Воздух чуть дышит,
Солнце палит,
Искрится, пышет:
Море горит.

Грустен, пуст, одинок
Мчится в море челнок…
Бедный челнок!

Ясно на небе,
Ясно на море!

Море дрожит от кликов победных:
«К берегу! Пристань! Пристань! Ура!».
Гордый корабль, взмахнув парусами,
Режет, бросает, топит валы.

Пристань открылась,
Берег скалой.
Все приютилось,
Все на покой.

Где же челнок? – Одинок
Бесприютный челнок!
Бедный челнок!

5 сентября 1835




Выбор жены
Русская песня

Не женись на умнице,
На лихой беде!
Не женись на вдовушке,
На чужой жене!

Женишься на вдовушке, -
Старый муж придет;
Женишься на умнице, -
Голову свернет.

Не женись на золоте,
Тестевом добре!
Не женись на почестях,
Жениной родне!

Женишься на золоте, -
Сам продашь себя;
Женишься на почестях, -
Пропадай жена!

Много певчих пташечек
В Божиих лесах:
Много красных девушек
В царских городах.

Загоняй соловушку
В клеточку твою:
Выбирай из девушек
Пташечку жену.

1837


Тоска

- «Оседлаю коня, коня быстрого;
Полечу, понесусь легким соколом
от тоски, от змеи, в поле чистое;
Размечу по плечам кудри черные,
Разожгу, распалю очи ясныя –
Ворочусь, пронесусь вихрем, вьюгою:
Не узнает меня баба старая!

Заломлю набекрень шапку бархатну;
Загужу, забренчу в гусли звонкия;
Побегу, полечу к красным девушкам, -
Прогуляю с утра до ночной звезды,
Попирую с зари до полуночи,
Прибегу, прилечу с песней с посвистом:
Не узнает меня баба старая»!

- «Поло, полно тебе похвалятся, князь!
Мудрена я, тоска: не схоронишься!
В темный лес оберну красных девушек,
В гробову доску – гусли звонкия;
Изорву, иссушу сердце буйное,
Прежде смерти сгоню со света Божьяго:
Изведу я тебя, баба старая»!

Не постель постлана в светлом тереме, -
Черный гроб там стоит с добрым молодцем;
В изголовье сидит красна-девица:
Горько плачет она, что ручей шумит,
Горько плачет она, приговаривает:
Погубила, тоска, друга милова!
Извела ты его, баба старая!».

1838


Борода

Борода ль, моя бородушка,
Борода ль моя бобровая!
Поседела ты, бородушка,
До поры своей, до времени!
Поведешь, бывало, гаркнувши,
Усом черным, молодецким:
Красна-девица огнем горит,
Дочь боярская тает в полыми;
Прикушу тебя, косматую:
Басурманин злой с коня летит,
Дряблый немец в нору прячется.

Занесло тебя, родимую,
Да не снегом, да не инеем –
Сединой лихой, кручиною;
Растрепал тебя, кудрявую,
Да не ветер, да не лютый враг –
Растрепал тебя нежданный гость,
Что нежданный гость – змея тоска.
Борода ль моя, бородушка,
Борода ль моя бобровая!

1843


Домовой

Ты детей уложи
И потом нам скажи
Сказку.

Как в пустой раз избе
Домовой дал тебе
Таску.

«Да, лежк раз одна,
Ни светца, ни огня –
Глухо!..

Кто-то скрипнул… опять,
Перекрестилася, глядь –
Ухо!

Весь седой, в охабне,
Нараспашку ко мне.
Кто тут?

Вся дрожу! А в избе
Пропадай хоть себе –
Омут!

А старик на меня;
Я туда, я сюда…
Темно!

Что ты? Что ты? Поди!
Перестань! Погоди!
Полно!

Глянь – Савелий! Не он…
А такой же, как лен, -
Савка!

Я наотмашь рукой,
Что есть силы, с мольбой –
Лавка!

Знай-ка, знай, да молчи,
Что лукавый в ночи
Строит!

Да, бывают дела!
Не напрасно молва
Ходит».


Между 1832 и 1836

Автобиографическая поэма Георгия Исакова (1899-1977) «Мои дорогие женщины».
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Свице Я. Автобиографическая поэма Георгия Исакова «Мои дорогие женщины». В серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX вв. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 35 (29 августа); № 36 (5 сентября).

Автобиографическая поэма «Мои дорогие женщины»
Георгия Исакова

Янина СВИЦЕ

При публикации поэтических подборок в «Истоках», в серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX вв.» были представлены стихотворения, напечатанные различных уфимских периодических изданиях, сборниках или вышедших в виде отдельных книг. В этом же номере читатели еженедельника могут познакомиться с поэмой уфимца Георгия Дмитриевича Исакова (1899-1977), до этого никогда не публиковавшейся и хранившейся в семейном архиве.
Об этой поэме я узнала середине 2000-х когда собирала материал для будущей книги по истории Бирского женского Свято-Троицкого монастыря. Как и все другие обители Уфимской губернии, в середине 1920-х годов монастырь был закрыт, а в его стенах была размещена тюрьма НКВД. Монахини, поселившиеся в Бирске, кто где смог (в землянках, у родственников, снимая какие-то углы), сохранили иноческую общину, и ее до самой своей смерти в 1936 году возглавляла последняя настоятельница монастыря - игуменья Феофания (Морозова). До 1937 года у общины был молельный дом, службы в нем совершали священники общины. Одним из них был Алексей Григорьевич Блинов (1865-1937) – человек удивительного мужества, достоинства и необычной судьбы. Кто-то мне подсказал, что в Уфе живет его потомок, и так я познакомилась с его правнуком - Игорем Геннадьевичем Блиновым. Многие годы он занимается поиском сведений о своих родственниках, и стал своеобразным центром объединения рода Блиновых. Игорь Геннадьевич познакомил меня не только со старинными документами и фотографиями, но и литературным наследием семьи – воспоминаниями Константина Алексеевича Блинова (1895-1995) и поэмой Георгия Дмитриевича Исакова.
Так как Блиновы являются одними из главных персонажей поэмы Георгия Исакова, расскажу о них подробнее. И кроме того это станет пояснением к событиям описанным в этом произведении.
Блиновы происходят из старинного, и когда-то очень большого села Байки, расположенного в живописной горно-лесной местности, в нынешнем Караидельском районе нашей республики. Основанное в середине XVIII века к началу XX в. Байки, превратились в крупное торгово-промышленное село, волостной центр. В 1917 году было принято решение о предании ему статуса уездного города, но осуществить это не успели. Оборот хлебной байкинской биржи составлял более 1 млн. пудов в год (для сравнения в Бирске он составлял 2 млн. пудов). В селе действовало несколько мельниц, мастерские по изготовлению металлической утвари, мебели, изделий из дерева, по переработке масла, овчин, кожи, шерсти, пеньки и др. В году действовали три ярмарки. Было построено много каменных зданий - жилые дома, лавки, торговые ряды, земская школа и двухэтажная больница. В доме попечительства действовала библиотека, и был зрительный зал на 150 мест, где местная интеллигенция устраивала вечера, ставила любительские спектакли. В Байках была большая каменная Михаило-Архангельская церковь, построенная в 1822 году.
В Байках было несколько крестьянских семей, считавшихся основателями села, к ним принадлежали и Блиновы. Фома Блин участвовал в пугачевском восстании, за что его с башкирами отправляли в Уфу. Его сын Петр (1770-1857) сражался в Отечественной войне 1812 года и возвратился с нее инвалидом на костылях. Пока не подросли его сыновья Максим и Яков семья была очень бедной. Максим Петрович Блинов (1805-1890) женился на девушке из старообрядческой семьи Татьяне Григорьевне Козловой. Женщина энергичная, волевая и обладавшая довольно крутым нравом, она создала сильную работоспособную семью, которая из безлошадных постепенно крепко стала на ноги, а все ее четыре их сына - Савватий, Григорий, Николай и Петр «вышли в люди». В центре села до сих пор сохранились большие на каменных основаниях дома, когда то принадлежавшие Блиновым. Во второй половине XIX – начале XX вв. Россия переживала промышленный подъем, и многие упорно трудившиеся крестьяне получили возможность торговать, создавать ремесленные предприятия и крупные сельские хозяйства, в которых применялась новейшая техника. У одного из сыновей Максима и Татьяны Блиновых - Григория Максимович был дом в Байках и обширное хозяйство, включавшее около 100 десятин земли. Алексей Григорьевич Блинов, родившийся в 1865 году, закончил Бирское городское училище, и был достаточно образованным для своего времени человеком - много читал, особенно богословские книги, а тексты Священного Писания знал почти наизусть. В молодости ему даже удалось совершить паломничество в Иерусалим ко Гробу Господню. Верующий, высокодуховный человек, он был так же зажиточным, прогрессивным сельским хозяином, основателем одного из первых крестьянских кооперативов. Алексей Григорьевич Блинов был известным пчеловодом-новатором, разработавшим новые методы содержания пчел, которые применяются до сих пор как «методы Блинова». Даже в советском «Календаре пчеловода», изданном в 1951 в разделе “Выдающиеся пчеловоды России” есть статья, посвященная А.Г. Блинову, помещен его портрет и это не смотря на то, что в 1937 году он был расстрелян как «враг народа».
В предреволюционные годы А.Г. Блинов вел активную общественную и церковно-общественную жизнь. Участвовал в диспутах со старообрядцами, после февральской революции в августе 1917 был делегатом на епархиальном съезде духовенства и мирян, избиравших депутатов на поместный собор. В 1923 г. в жизни Алексея Блинова произошло важнейшее событие – он принял сан священника. Это было итогом его многолетних духовных поисков и поступком глубоко верующего, мужественного человека, ставшего священником в период гонений на Церковь, которые начались с самого прихода к власти большевиков.
Служил священником в родном селе Байки, затем в Бирске, в 1929 был арестован и приговорен к ссылке в Бугульму, там еще раз арестован, после освобождения из заключения, вернулся опять в Бирск. 1937 год стал апогеем небывалых гонений против православной церкви. Практически все священники еще находившиеся в это время на свободе были арестованы; арестовывались монашествующие, члены церковных советов, прихожане, многие из них были расстреляны. Хотя о. Алексею Блинову в это время было уже 72 года, 23 июля 1937 года был арестован, и после непродолжительного следствия в Уфе 24 ноября 1937 года расстрелян.
У Алексея Григорьевича Блинова было шесть детей, которые все родились в селе Байки. В 1909 году его старшая дочь Елизавета совершила поступок удививший многих. Привлекательная далеко не бедная девушка, она вышла замуж за вдовца с пятью детьми - за Дмитрия Тихоновича Исакова (1872-1937). Происходивший из крестьян к этому времени он стал уже довольно состоятельным подрядчиком, занимавшимся сплавом леса по реке Уфе. После бракосочетания Исаковы поселились в Уфе. Семейную жизнь ее нельзя было назвать легкой. При многих достоинствах: «…не курит и не пьет в быту и в службе безупречно со всех сторон себя ведет, как и она религиозен, в работе – опытен, умен..», Д.Т. Исаков обладал тяжелым властным характером, от которого страдали и дети и жена. К своим приемным детям Елизавета Алексеевна относилась с большой любовью, о чем с благодарностью и признательностью затем напишет в своей поэме ее пасынок - Георгий Дмитриевич Исаков. Он часто и подолгу жил в Байках в доме приемного деда – Алексей Григорьевича Блинова, об этом так же будет сказано в поэме.
Если уфимских Блиновых я знаю достаточно давно, то с правнуком Георгия Исакова – Евгением Софроновым, по интернет переписке познакомилась совсем недавно. Он прислал мне фотографии, написанную им биографию прадеда, а так же сообщил о том, что сохранились две толстые тетради дневников Г.Д. Исакова (по ним и была составлена биография), которые он планирует издать отдельной книгой. По сведениям Евгения Софронова - Георгий Дмитриевич Исаков родился 11 апреля (29 марта по ст. стилю) 1899 года в деревне Старая Тушка Вятский губернии. Его отец Дмитрий Тихонович родом из крестьян, в молодости был бурлаком, но впоследствии смог стать доверенным у одного из лесопромышленников. Дмитрий Тихонович Исаков не пил, не курил, был религиозен. К церкви приобщились и дети (в семье было шестеро детей) - Георгий с детства пел в церковном хоре. Так отцу почти постоянно приходилось жить в Уфе, мать одна растила детей и занималась хозяйством. Она умерла, когда Георгию было 9 лет, после чего семья перебралась в Уфу. Весной 1909 года Г.Т. Исаков женился на 24-летней Елизавете Алексеевне Блиновой из села Байки. Там, у ее родителей, в большой и новой для него семье, Георгий впоследствии часто проводил каникулы, вместе со всеми участвуя в различных полевых работах.
Весной 1911 года мальчик окончил начальную школу и уехал в Красноуфимск – к отцу и мачехе (которая стала для него второй мамой) и поступил в Красноуфимское промышленное училище. Здесь он продолжил петь в церковном хоре. В 1914 году семья вернулась в Уфу, где призвали на войну старших братьев. Георгий с 1914 по 1918 год учился в Уфимском реальном училище, параллельно, закончив курсы по обслуживанию сельхозмашин и проработав в разных местах губернии, в том числе в усадьбе Аксаковых. Летом 1918 года устроился в Уфимскую контрольную палату, вместе с которой, в связи с приближением к Уфе большевиков, был эвакуирован в Омск. По роду своей деятельности, участвовал в проверке золотого запаса России, вывезенного чехами из Казани.
В марте 1919 года, по приказу Колчака «О мобилизации интеллигенции» был призван в белую армию - направлен в Екатеринбург в учебно-инструкторскую школу, после которой, в звании портупей-юнкера стал командиром взвода в 51 стрелковом полку. В сентябре того же года, во время наступления возле станции Лебяжье, был ранен в ногу, попал в госпиталь, после чего получил отпуск и отправился в Иркутск, зная, что там так же в эвакуации находится дед – Алексей Григорьевич Блинов. В Иркутске работал на железнодорожной станции, после прихода Красной армии участвовал в переписи населения. Вскоре, как бывший участник белого движения, был помещен в концентрационный лагерь и в апреле 1920 года через Красноярск и Омск направлен в товарном вагоне, среди прочих заключенных, в Челябинск. В лагере стал участником самодеятельности – пел в хоре, который выступал, в том числе, и в городском театре.
В феврале 1921 года был перевезен в Екатеринбург, а еще спустя два месяца освобожден и в 1922 году вернулся в Уфу - в семью отца. В Уфе был прихожанином Ильинской церкви, где и познакомился со своей будущей супругой – Варей Горской. Через некоторое время молодые люди зарегистрировали брак, но не жили совместно пока не обвенчались в июне 1922 года, в 1927 году у них родилась дочь Софья. С 1922 по 1937 работал экономистом в плановых отделах разных учреждений, таких как: Рауполсплав, Башсельскосоюз, Башсельхозснаб, Уфимский хлебозавод, Трест хлебопечения. Параллельно участвовал в мужском вокальном квартете – сначала любительском, позднее в составе филармонии. Также пел в хоре, в том числе исполняя партию Евгения Онегина. Квартет часто выступал на радио. В июле 1937 года арестован по обвинению в «умышленном занижении планов по выпечке хлеба с целью создания очередей в городе». После длительных ночных допросов подписал признательные показания. Спустя четыре месяца был освобожден под подписку о невыезде, а еще через месяц арестован повторно с тем же обвинением. В общей камере, в которой находилось более двухсот человек, произошла удивительная встреча с отцом, арестованным за антисоветскую пропаганду. В марте 1938 года был освобожден, а в мае суд снял все предъявленные ранее обвинения; после этого сразу же устроился в артель «Пищевик» и спустя четыре года, стал в ней начальником производства. В начале войны, по причине сильной близорукости, не был мобилизован, но, как и многие другие, вступил в тыловое ополчение. В апреле 1943 года по результатам ревизии и вскрытых незначительных нарушений, как бывший белогвардеец, был обвинен «в массовых хищениях», снят с работы и должен был быть отдан под суд, но это не произошло, в связи с получением повестки в военкомат для мобилизации. По результатам комиссии повторно был признан негодным по зрению, после чего устроился на новое место работы – в Башкирский Спирттрест. В это время в составе дополнительного хора выступал в опере «Иван Сусанин», поставленной совместно Башкирским и эвакуированным в Уфу Киевским государственным театром. В 1955 году с братом Федором и внуком Володей на пароходе отправился на родину, где побывали и в Старой Тушке и в Красном Ключе - месте рождения матери. В 1961 году на 77 году жизни умерла мачеха Елизавета Алексеевна, а годом позже супруга – Варвара. В том же году, после 14 лет работы в Спирттресте, вышел на пенсию, незадолго до этого получив характеристику со словами: «Советской власти предан!». Георгий Дмитриевич Исаков умер в 1977 году, похоронен на Южном кладбище.
Трагически сложилась судьба Дмитрия Тихоновича Исакова. Будучи человеком очень религиозным, он остался с Церковью и в те годы, когда это требовало большого мужества. В конце 1830-х гг. он являлся секретарем епархиального управления, а в 1937 году был арестован и расстрелян. Два его сына, рожденных от брака с Елизаветой Алексеевой Блиновой погибли во время Великой Отечественной войны.



Георгий ИСАКОВ

Мои дорогие женщины
Автобиографическая повесть


Я прожил семь десятков лет
И мне всегда везло на женщин,
Не на случайно встреченных, нет,
С такими был я недоверчив.
А на таких, с какими жил,
Как самый близкий человек
По многу зим, по многу лет.
И с сожалением расставался.
Их уважал, ценил, любил.
От них в душе моей остался
Неизгладимый вечный след.

И первая из них – родная мама.
Ее давно, давно уж нет…
Я прожил с нею очень мало:
Лишь самых первых девять лет.
Ее лицо давно забыто,
Но память многое хранит
Того, что с нею пережито
И как свеча в душе горит.
В те годы мы в деревне жили
В далекой вятской стороне,
Среди других как будто были
Мы всех, наверное, бедней.
Я помню ветхую избушку,
Подслеповатых три окна.
В избе ни деда, ни старушки,
И мама – женщина одна.
Чтоб прокормить семью большую,
Отец наш мало дома жил
Избрав профессию сплавную,
Он у купца в Уфе служил.
Домой наведывался редко,
По большей части лишь зимой,
И маме доставалось крепко
С хозяйством справиться одной.
В деревне мало ли работы
У матерей и дочерей.
У нашей – сверх того забота:
Шесть человек поднять детей.
В те годы как себя я помню,
Ребятам было, верно, так:
Ивану – старшему – пятнадцать,
Второму, Федору – двенадцать,
Никите – девять, мне лет шесть,
Анюта бегала не шибко,
А Машенька пищала в зыбке.
Но кроме малых ребятишек
Еще не мало есть забот:
В хлеву корова, шесть овчишек,
За хлевом длинный огород.
И душевой надел земли –
Пять тощих узеньких полосок,
Что за деревнею легли
Вдоль лога, где-то на откосах.
Сюда однажды я принес
Сестру - зареванную Машу,
Когда здесь мама жала рожь,
На небольшой полоске нашей,
Она присела на меже
И грудь свою дала девчонке,
А я, схвативши мамин серп,
Стал жать, и чиркнул по ручонке
Частица пальца отвалилась,
Едва на кожице держась…
Я поднял рев, что было силы,
А кровь из пальчика лилась.
А мама на ноги вскочила,
Что-то с себя оторвала,
Лист подорожника нашла,
С ним палец крепко закрутила,
И рана скоро зажила.
Но след от этой детской раны
На пальце виден и сейчас.
Он мне мою родную маму
Напоминает каждый раз.
Теперь лишь можно удивляться
Как удавалось ей одной
С такою массой дел справляться,
С такой огромною семьей.
Она всегда была в работе:
С утра всегда квашню творила,
Топила печь, пекла, варила,
На всю семью сама все шила,
Чинила, штопала и мыла,
А летом, как и весь народ
Она полоску нашу жала,
И золоты снопы вязала.
Вела огромный огород.
Сажала лён и коноплю,
Их дергала, сушила, мыла.
Я помню мялку возле бани
Кострику для завалин брали
Где мы сидели и играли.
Зимой в избе на прялке пряла,
Холсты суровые ткала,
Их растирала и белила…
Не знаю лишь когда спала,
А помогать ей кое в чем
Мог только первенец – Ванюша:
А Федор рос озорником
И нашу маму плохо слушал.
Но вот отец увез Ивана,
А через год был Федор взят.
И тут осталась наша мама
С четвёркой маленьких ребят.
Еще бы год и вместе с мамой
Мы оказались бы в Уфе.
Но все прервать тяжелой драмой
Угодно было злой судьбе.
Сперва Анюта заболела –
Пора осенняя была.
Анюта плакала, хрипела,
И замолчала. Умерла.
И мама уж тогда болела,
Но все крепилась, как могла,
А тут вдруг как-то ослабела
И окончательно слегла.
Деревня наша хоть большая,
Но там не только о врачах,
О фельдшере-то знали мало:
Он был от нас в семи верстах.
Там, в волостном селе Рожках,
И кладбище, и церковь были,
Туда везли умерших прах,
Там отпевали, хоронили.
Туда вот маму бы свозить,
Хоть фельдшеру бы показать…
Но лошадь надо попросить,
Кому-то и сопровождать.
А время – вешняя страда:
Навоз, посевы, огороды.
И мать, наверное, тогда
Рвалась туда же, на свободу.
Не удалось побыть в Рожках,
Ей не нашлось туда дороги,
И мать казала нам в слезах
Распухшие, как бревна, ноги.
Мы ногу пальцем нажимали
И ямка долго оставалась.
А мы тогда не понимали,
Как мама Ваню дожидалась.
Он, первенец, пока был дома,
Был утешением её:
Пригож собой, умен и скромен.
И вот два года нет его.
От нас с версту было до Вятки,
И пароходные свистки
Вполне отчётливо и внятно
К нам доносились от реки.
Услышит мама тот свисток,
и нас торопит: «Посмотрите,
Нейдет ли Ванюшка сынок!
Скорей его поторопите».
И так в тоске о малых детях
Ушла она от нас совсем,
Ушла, когда была в расцвете:
Ей было только тридцать семь.
Не помню я ее улыбки!!!
Но помню, как она ласкала,
Как на ножонках детских цыпки
Коровьим маслом растирала.
Все первых детских девять лет
Наполнены ее дыханьем.
Как яркий, тёплый, нежный свет
Она в моем воспоминанье.

Отец, прибыв на срочный вызов,
В живых уж маму не застал,
Он продал всё, что можно было,
И нас с собой в Уфу забрал.
В ту пору жил в Уфе Лысанов,
Лесопромышленник-купец.
Вот у него, верша делами,
Доверенным был наш отец.
Семья Лысанова большая –
Двенадцать человек детей,
И он нужды видать не зная,
Дом занимал большущий с ней.
Теперь на Крупской, номер первый,
Стоит ещё тот самый дом.
Штук двадцать комнат в нем, наверно.
Да был ещё пристрой при нем.
Вот в этом маленьком пристрое,
Где кухня барская была,
Нас, малышей, отец устроил,
А сам отправился на сплав.
Вот так в Уфе мы очутились,
Вся наша детская семья:
За кухней в комнате ютились
Никита, Машенька и я.
В той комнате до нас жила
Христина Егоровна – кухарка,
Еще не старая вдова,
И нас ей, верно, стало жалко.
Вот этой ласковой вдове
Отец оставил нас на время;
Она по доброте своей
Взяла на плечи это бремя.
Здесь прожили мы месяц – два.
Иван и Федор к нам ходили,
Они давно уже служили.
А наша добрая вдова
За нами бережно следила.
Потом хозяин нам отвел
Отдельный домик на заводе.
Отец туда нас перевёл
И добрую Христину вроде.
Лесозавод стоял на Белой,
От центра города верст пять
И центр она не пожалела,
А пожалела нас, ребят.
Здесь с нами год она жила,
К нам, как родная относилась
И даже плакала она,
Узнав, что мачеха у нас
Как будто где-то появилась.
Тогда Ванюша к нам явился
И объявил: «Отец женился!».
И долго я в молитвах детских
Христины имя поминал,
Перечисляя самых близких,
Вслед за отцом и новой мамой,
Ее с любовью называл.

Но вот и мама появилась.
Тут должен честно я сказать
Она не мачехой явилась,
Она всегда была нам мать.
Я прожил с ней двенадцать лет,
А Маша больше, ровно втрое,
И никаких претензий нет
К ней, матери, у нас обоих.
Она пришла к нам из другого,
Совсем нам чуждого бытья.
И вот об этом хоть немного
Теперь поведать должен я.
В тот год, когда отец женился,
Он место службы изменил,
И должен был переселиться
Туда, где он теперь служил -
В Красноуфимск.
Отец и мать тогда решили:
Никиту сдать в ученики
В Уфе, купцу-обувщику,
Меня же отвезли в Байки.
И вот уж я в дороге,
Еду к Блинову - матери отцу
А моему теперь уж деду.
Хотя тогда на самом деле
Он был еще совсем не дед –
Имел лишь сорок с чем-то лет.
И вот в Байках я очутился.
Два года там прожил, учился.
В семье у деда жил как свой,
И много лет уже спустя
Туда я ехал, как домой,
Там не считал себя в гостях.
Но я уж забежал немного
И должен сам себя прервать –
Сейчас мне о семье Блиновых,
О маме надо рассказать.

Ее отец – простой крестьянин,
Он был начитан и умен
И необычными делами
Был широко известен он.
Его отец и дядя были
Не то, что полные купцы,
Но далеко не бедно жили
И были умные дельцы.
Зимой они купцам скупали
Зерно, пеньку, мочало, мед,
А летом на баржах сплавляли
В Уфу, пока не встанет лед.
Конечно, свой посев держали,
Имели скот и рысаков.
Луга и лес арендовали,
Порой держали батраков.
Они все были староверы,
Религиозны с давних пор,
И часто по вопросам веры
Вели ожесточенный спор.
Алеша умным парнем рос,
Был любознательным без меры
И занимал его вопрос:
Где ж истина в вопросах веры.
Где правильный ответ найти,
Такой, чтоб Богу был угоден?
И он решил за ним пойти
В Иерусалим, на гроб Господен.
Тогда он только что женился,
Имел от роду двадцать лет.
И он в далекий путь пустился,
В такой не всякий бы решился,
Хотя б он был и мудр и сед.
А старики не возражали,
Собрали денег на дорогу,
И всем селеньем провожали,
Усердно помолившись Богу.
До цели наш герой добрался,
И целый месяц прожил там,
И с патриархом сам встречался,
С ним вел беседу по душам.
А в день Христова воскресенья
В огромном храме он стоял.
В толпе молящихся с волненьем,
Как все, он чудо наблюдал.
Святой огонь с небес спустился,
Зажег свечу пред алтарем
И от свечи к свече потом
По храму он распространился,
И загорелся на свечах
У богомольцев на руках.
Они им к телу прикасались,
Но тем огнем не обжигались.
И в подтвержденье Алексей
Привез огарки тех свечей.
Об этом чуде я слыхал,
Когда в Байках еще живал.
Вот возвратился он в Россию,
Поехал в Петербург, в Синод.
Потратил там немало силы,
Чтоб толком завершить поход.
В старинных книгах там копался,
Ища ответ на свой вопрос,
С митрополитами встречался,
Благословенье их увез.
И, наконец, в Уфу прибыв,
Предстал пред здешним архиереем,
Его немало удивив,
Своим не юношеским рвеньем.
Возвратясь домой со славой,
Весь свой род довольно скоро
Повернул он в православье
Без особых драм и споров.
В годы те в Уфе, в соборе
Нередко диспуты бывали.
Там, с духовенством жарко споря,
Старообрядцы воевали.
И бывало так случалось,
Что отцам миссионерам
Победить не удавалось
Ветеранов старой веры.
Архиерей теперь нередко
Блинова в помощь вызывал,
И он находчиво и метко
Старообрядцев разбивал.
Так юный Алексей Григорьич
Известность громкую снискал.
Он в людях, с кем бы не встречался,
Лишь уваженье вызывал.
И не только как паломник,
Энтузиаст-мессионер:
В делах совсем другого рода
Он так же подавал пример.
Стал получать литературу
И с интересом изучать,
О том, как общую культуру
В деревне надо поднимать.
И чтоб скорей поднять хозяйство,
Дорогу новому открыв,
Образовал он для крестьянства
Кредитный кооператив.
Задача кооператива –
Крестьянам ссуду выдавать,
Рабочий скот, сельхозмашины
Для них ввозить и продавать
И тем хозяйство поднимать.
Блинов, бессменный председатель,
Поставил дело в нем неплохо,
И скоро в этом дальнем крае
Исчезли дедовские сохи.
Взамен их появились всюду
Плуги и бороны зиг-заг,
И сеяли уже не худо.

Сам изучал он пчеловодство
И много нового в нем ввел:
Сломавши дедов руководство
Пчел из колодин и дуплянок
Он первый в ульи перевел.
И вот на пасеку Блинова
Поехали со всех сторон
Знакомиться с наукой новой
И пчеловод, и агроном.
Своим новаторский подходом
Он далеко известен стал,
В управе земской пчеловодам
На курсах лекции читал.
Советская литература
О пчеловодстве тех времен
Блинова имя сохранила:
Как о новаторе культурном
Упоминается о нем.

Когда я к ним в Байки приехал,
Блинов был там уж знаменит.
С людьми общителен, приветлив,
И дом его для всех открыт.
Кооператор-предводитель,
И знаменитый пчеловод,
Больницы, школы попечитель,
Еще какой-то представитель –
Он за собою вел народ.
Был ли богат он, я не знаю,
Но выглядел не бедняком:
Имел два дома на усадьбе,
Один поменьше шел в наем.
В другом, на каменном подвале,
Жил сам. Стоял дом на углу.
Таких домов еще едва ли
С десяток было по селу.
Пред домом улица и площадь,
Здесь самый центр всего села.
Квартира – городской не проще,
Высоко наверху была.
Большая кухня и пять комнат
Обильны светом и теплом,
Но жили здесь довольно скромно:
Все в кухне за одним столом
Семьею дружною сидели,
С прислугой вместе пили-ели.
Две спальни – женская, мужская,
Ребята на полу в ней спали.
Столовая, гостиный зал,
Они обычно пустовали,
Столы и стулья в них стояли.
Богатой обстановки нет –
Ни мягких стульев, ни зеркал,
А в пятой - дедов кабинет,
Он в нем работал, в нем и спал.
Вверху, со стороны двора,
Вдоль дома крытая терраса.
Два входа в дом через нее,
И чтобы на нее подняться,
Две лестницы в концах ее
Устроены ступенек в двадцать.
Прямая, строгая одна,
В переднюю часть дома
Парадно с улицы вела,
А со двора для обихода
В два марша лестница была.
Здесь и внизу и наверху,
Владенья бабушки-хозяйки.
Хоть «бабушки», но не старушки.
Чуланы, погреб, сундуки,
Запасы всякие еды,
Горшки, корчаги и кадушки.
Да сбоку – городской предмет:
Вполне опрятный туалет.
Низ дома – каменный подвал,
В нем три отдельных помещенья.
На площадь дверью – кладовая,
Хранилось в ней свое именье:
Мед, пчеловодный инвентарь,
Да скраб различный деревенский,
И то, что так ценилось встарь –
Сундук с приданым женским.
На улицу – дверь магазина.
Мануфактурой торговал
Из Аскина села в нем Шахов,
Открыв в Байках свой филиал.
Он здесь приказчика держал.
И съемный дом у деда
С семьей приказчик занимал.
В надворной части помещенье
Являлось как бы мастерской,
Хотя по правде-то с сомненьем
Ей титул можно дать такой.
В нее был вход и со двора,
И сверху лестницей из спальни,
В которой наша детвора
Да бабушка Матрена спали.
Там только летом занимались
Изготовлением вощины
В неделю раз своя семья
По преимуществу «мужчины»,
Среди которых был и я.
Искусственная же вощина
Здесь в обиход с тех пор вошла,
Как деда инициатива
Пчел в ульи всех перевела.
Здесь пчеловоды воск сдавали –
Сырьем он на вощину шел –
Взамен вощину покупали,
Как очень нужную для пчел.
А во дворе к стене подвала
И дальше тесно размещалось
Все, что в хозяйстве полагалось:
Амбары, два под общей крышей,
Меж ними – разный инвентарь,
Потом опять под общей крышей
Конюшни, хлевы, сеновал.
И там же справа был тот дом
Который шел тогда в наем.
Верстах в пятнадцати иль далее
Имел дед с младшим братом лес.
Там пасеку они держали,
Известную на весь уезд.
Не отставая от людей,
Имел посевы и покосы,
Пять-шесть рабочих лошадей,
Да для разъезда пару прочих.
Храня традиции отца,
Он старых дел не оставлял:
По договору для купца
Пеньку и хлеб заготовлял.
При этом жили очень скромно,
Весь обиход был в доме прост,
Семья была религиозна –
Всегда держала строго пост.
Не помню я, чтоб здесь бывали
Большие сборища гостей,
Чтоб веселились, пировали -
Не помню шумных, пьяных дней.
Когда родные приходили,
Как гости или невзначай,
Спиртного, кажется, не пили,
А пили только с медом чай.
И только в праздники бывало,
Что мед в бочонке здесь бродил,
Его радушно подавали
Тому, кто гостем в дом входил.
Простое было угощенье:
Ватрушки, шаньги, пироги,
Да деревенское соленье –
Капуста огурцы, грибы.
Грибов здесь было очень много,
Солили их на целый год,
В Уфу нам зимнею дорогой
Их привозили чуть не воз.
Сам дед, не пил и не курил,
Он был общителен и весел,
Поговорить с людьми любил,
Как собеседник – интересен.
В семье у деда девять душ –
Он чадолюбия не чужд:
Всего детей имел двенадцать,
В живых только шесть–
Три дочери, три сына есть.
Дочь старшая теперь не здесь.
Она, ведь, мачеха моя,
Взамен ее теперь здесь я.
Так вот, нас шестеро детей
Сам дед с женой, да мать его.
Вот девять душ и есть всего.

Дочь старшая – Елизавета,
Что стала матерью моей,
Была на много старше этих,
Потом родившихся детей.
Понятно, старшая сестра
Для них хорошей нянькой стала,
И вместе с матерью она
Сестер и братьев поднимала.
Да мать неграмотна была,
И вся в хозяйство погрузилась,
А Лиза года три училась,
К письму и чтенью пристрастилась,
Была довольно развита
И в этом смысле для детей
Вполне в наставницы годилась.
Она была религиозна,
Трудолюбива и скромна,
И с возрастом вполне серьезно
Себя ребятам отдала.
Отца же Лиза обожала,
И ум и правду видя в нем,
Ему в работе помогала –
Была его секретарем.
И Лизой в доме дорожили
Отец и мать, и малыши.
Родители ее любили,
А те не чаяли души.
Конечно, Лизиной руки
Не раз поклонники искали,
Но Лизу, верно, женихи
Не очень интересовали.
Отец и мать ей цену знали,
За дочь свою спокойны были,
С ней расставаться не желая,
С замужеством не торопили.
И так она в отцовском доме
До двадцати трех лет жила,
О лучшей не мечтала доле,
Спокойна, счастлива была.
И только жертвенное чувство
Служить сиротам до конца
Заставило ее решиться
Пойти за нашего отца.
В заботе о душе своей,
Желая быть угодной Богу,
Она, тая в душе тревогу,
Пошла на пятерых детей.
«Пошла на пятерых детей!» -
Вот так тогда в Байках считалось,
Хотя по правде-то при ней
Одна лишь Маша оставалась,
Ведь трое старших сыновей
Уже давно отдельно жили
У тех торговцев, где они
Тогда учились и служили.
А я, как видишь, мой читатель,
Уже Байкинский обитатель.
Но в самом деле было ей,
Конечно страшно расставаться
С семьей любимою своей
И в неизвестность отправляться.
Ведь только взять сомненья эти:
Как жить, быть может целый век,
В чужой семье, чужие дети,
И муж – что он за человек?
Он был почти что неизвестен:
Его представил им в тот год
Дмитриев – крестьянин местный,
Давно знакомый пчеловод.
А у него отец наш жил
Ведя зимой там заготовку.
Дмитриев его любил
За трезвость, честность, за сноровку.
Вот от него было известно:
Жених не курит и не пьет
В быту и в службе безупречно
Со всех сторон себя ведет.
Как и она религиозен,
В работе – опытен, умен,
И вообще благонадежен.
Вдобавок внешне недурен,
Высок и строен, аккуратен,
Всегда подтянут, свеж и чист
Как говорят – аккуратист.
Что он постарше – что ж бывает,
Ведь это вовсе не беда:
Лишь уваженье вызывает
Его густая борода.
Все это в жизни подтвердилось,
И жить бы им да поживать,
Но и другое в нем открылось,
Что стало с первых дней мешать.
Он в жизни шел большим трудом
И кажется достиг венца:
Начавши путь свой бурлаком,
Он стал доверенным купца.
Почти неграмотен,
Учился всего один лишь только год,
Но очень быстро научился
Вести дела: приход – расход.
Он научился вести дела, приход-расход,
Сам подбирал себе народ,
Им управлял, заготовлял
Сто тысяч бревен каждый год,
Сплавлял на Волгу, продавал –
Была в нем деловая хватка,
И выручку купцу сдавал
Всю до копейки, без остатка.
И шла среди купцов молва
О нем, как о явленье редком,
Что золотая голова:
Не пьет и дело знает крепко,
Религиозен, моралист
И безупречно в деле чист:
Сам взяток сроду не берет
И никому их не дает,
Ворочая таким добром,
Себе не нажил даже дом.

Все это было очень лестно.
Отец об разговорах знал
И сам себя в душе, известно,
Он очень сильно уважал.
И в отношении к семье
В нем вырастали непомерно
Абсолютизм и деспотизм,
Хоть слов таких не знал он, верно.
Он нас по-своему любил,
Семье все силы отдавая,
Но жить с ним вместе мы могли,
Его лишь волю признавая.
Он возражений не терпел
Чтоб было все как он хотел,
В религиозном увлеченьи
Отец почти фанатик стал,
Кроме церковного ученья
Других идей не признавал.
Большими ставших их ребят
Тянуло в люди, к молодежи,
Но кроме школы – никуда,
В субботу - в церковь, завтра тоже.
На тех, же кто посмел нарушить
Им заведенный домострой
Он мог неистово обрушить
Потоки брани, даже бой.
«Аккуратист» - вот это слово
Я слышал только от него,
Он весь порядок обихода
Любовно вкладывал в него.
Он был предельно аккуратен
В одежде, в обуви, в вещах,
И не терпел ни дыр, ни пятен,
Ни упущений в мелочах.
Он не терпел, когда роняли
Из рук какой-нибудь предмет,
И что-то били, что-то рвали –
Уж тут не мил и белый свет!
Любой пустяк, ребячья шалость,
Могли в нем вызвать шум и гром,
И вся семья тогда сжималась,
Унылым становился дом.
Вот эта страшная черта
В его характере, губила
Сердечность милого отца
И душу добрую сушила.
Три старших брата возвращались
Еще в отцовскую семью.
Но быстро с нею расставались,
Чтобы налаживать свою.
И я чуть на ноги поднялся,
В тревожную уехал даль,
Лишь на полгода возвращался
И позже жить отдельно стал.
Но каково же было маме
С ним рядом много лет прожить
Когда ее самосознанье
Он начал с первых дней давить?
Особенно, тогда вначале:
Ведь там у них в родной семье
Ни на кого так не кричали,
Отца и мужа уважали,
И жили в мирной тишине.
А тут – попреки, оскорбленья
Их невозможно перечесть.
Лишь вера в Бога и терпенье
Ей помогли все перенесть.
Прожив с ним долгие года,
Мать много горя испытала,
Но ни на ком из нас она
Своих невзгод не вымещала,
Она на брань не отвечала,
И не ругалась никогда.
А лишь подавленно молчала,
Или поплачет иногда.
Она родила шесть детей,
С двумя я нянчился немало,
А остальных поднять скорей
Мария наша помогала
И много мачехе своей
Маруся в жизни помогала.
Она позднее, став взрослей,
Для матери опорой стала.
Надо сказать, что постарев,
Отец немного стал смягчаться,
И крики бранные в семье
Пореже стали раздаваться.
Быть может в доме бы совсем
Не стало ругани напрасной,
Но жизнь готовила меж тем
Удар нежданный и ужасный.
За что судьбою уготован
Такой удар был старику?
Он был внезапно арестован
И ночью увезен в тюрьму.
То был жестокий год репрессий,
Людей хватали без суда
И люди гибли там без вести,
Так и отец погиб тогда.
Неведома его могила,
Не знаем, как он умирал,
Но несомненно, все что было,
Он перед смертью осознал.
Последним я десяток дней
Был с ним пред вечною разлукой.
Тогда о детях, о жене
Он вспоминал с тоской и мукой.
Он жил тогда еще надеждой,
Что все окончится добром,
И он, смягчившийся и нежный,
К родной семье вернется в дом.
Но злой судьбою решено
Всему иначе завершиться,
К родной семье не суждено
Ему уж было возвратиться.
Надежды лопнули совсем,
И дух отчаяньем смутился,
Как будто бедный наш отец
Живым в могиле очутился.
Один, больной, не понимал
За что так страшно пострадал,
Душой немыслимо страдая,
Он где-то жизнь свою порвал.
Так страшен был его конец!
И я шепчу в сметеньи духа:
Земля тебе пусть будет пухом.
Семья была потрясена
Столь неожиданным арестом,
Но жизнь сама собою шла
И скоро стало все на место.
Жена сначала поджидала
Не возвратится ль он домой,
Потом со вздохом записала
Имя его за упокой
И до конца, пока жила,
Его в молитвах поминала.
Она безхитростно, спокойно
Семьею стала управлять.
Возможно, было б ей и трудно:
Когда б не было у нее –
В семье помощника и друга.
То наша Машенька была.
Уж ей тогда за тридцать было,
Она давно уже служила,
А дома все она вела.
И в эту тягостную пору,
Сильней, чем в прошлые года,
Она надежною опорой
Во всем для матери была.
Ребята все уж подросли –
Три дочери уже служили.
И только младшая да сыновья,
Еще на иждивении были.
Жить можно было бы неплохо,
Но шла уж новая беда
Неумолимо и жестоко
Пришла кровавая война.

Растила мать двух сыновей –
Свою любовь и утешенье.
Гордиться можно было ей
Умом ребят и поведеньем.
Один уже преподавал
И скоро должен был жениться.
Другой старшого догонял
Уж в техникум пошел учиться.
Но вот ушел на фронт один,
А через год другого взяли
И много матери седин
Добавилось тогда в печали.
А скоро страшные пакеты
Прислали с вестью роковой:
Нет сыновей уже на свете –
Погиб один, потом другой.
Лишь время в промысел небес,
Надеясь так найти награду,
Могла бедняжка перенесть
И эту страшную утрату.

А жизнь все двигалась вперед,
И заглушала боль и муки.
Своим порядком, в свой черед
У мамы появились внуки.
И им все силы отдавая,
Теперь для них она жила.
Больших невзгод уже не знала,
Среди них счастлива была.
Потом старушка заболела
И как душою не хотела
Уже подняться не могла.
И так среди детей и внуков,
Проживши семьдесят шесть лет,
Преодолев земные муки,
Ушла спокойно на тот свет.
Мы с ней всегда друзьями были,
А с возрастом еще дружней,
Она нас как родных любила,
Не меньше, чем своих детей.
Она уж глаз не открывала,
Когда я тихо подошел.
Одна сестра ей прошептала:
«Ты слышишь, мама, кто пришел?».
Она глаза еще открыла,
Хоть смерть была уж за порогом,
И так тепло проговорила:
«Георгий! Живи с Богом!».
И уж навек глаза закрыла.
И я живу ее заветом,
Живу, душой не унывая,
И ей шепчу всегда с приветом:
«Покойся, мама дорогая!».

Поэзия в уфимских белогвардейских газетах «Армия и народ» и «Великая Россия» 1918-1919 гг.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Свице Я. «Мы будем биться до конца!..». Стихотворения опубликованные в 1918 и 1919 годах в уфимских белогвардейских газетах «Армия и народ» и «Великая Россия». В серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX – начала XX вв. // Истоки. – Уфа, 2018. - № 37 (12 сентября).

Янина СВИЦЕ

«Мы будем биться до конца!..»
Стихотворения опубликованные в 1918 и 1919 годах в уфимских белогвардейских газетах «Армия и народ» и «Великая Россия»


В № 20 еженедельника «Истоки» от 16 мая, в серии «Антология русской поэзии Башкортостана XIX - начала XX вв., были опубликованы стихотворения напечатанные летом-осенью 1918 года в газете «Армия и народ». Выходила она в тот период, когда части белой армии при поддержке чехословацких соединений заняли Уфу. Газета издавалась Бюро печати при штабе формирования частей Народной Армии Уфимской губернии. Редакция находилась в бывшей типографии Соловьева, на улице Центральной в доме № 5, редактором являлся Ф. З. Чембулов. Даты приводились по старому стилю, и даже в колонтитуле давалось объявление: «Редакция просит рукописи представлять написанныя четко и по старой орфографии».
В майском номере «Истоков» публикация стихотворений печатавшихся в этой газете, была сделана по ее неполной подшивке, хранящейся в Книжной палате Республики Башкортостан. В Национальном архиве РБ мне удалось обнаружить другую, и тоже, к сожалению, не полную подшивку. И здесь приводятся еще несколько стихотворений из газеты «Армия и народ».


П. СОКОЛОВ

Маленький фельетон
Российскому гражданину

К тебе, прославленный кумир,
Воспетый в сотнях песнопений,
В ком виден был, казалось гений,
Кто удивлял собою мир,
Кого боялись все народы,
О ком шумят уж многи годы,
Кого везде и всюду знают,
Кому завидуют, внимают, -
К тебе, о славный мой народ,
Отлично зная наперед,
За дерзкую что будет речь
(Уж лучше в гроб мне было лечь!)
К тебе, великий, обращаюсь.
Ты не сердись. Утешься тем,
Что я – твой сын. Но опасаюсь,
Что не поймешь меня совсем.

Все дал тебе Творец, чтоб быть
Счастливым и безбедно жить:
Простор полей, лесную тень,
Морскую даль, речную гладь,
Прохладу ночи, теплый день,
Здоровье, силу – счастью мать, -
Всего, что можно пожелать.
И ждали все с надеждой твердой,
Что слово новое людям,
Измученным в борьбе душам,
Произнесешь с улыбкой гордой
И поведешь в тот светлый край,
Где слез и горя вовсе нет,
Где вечно солнце, вечный рай…
Каков же твой на все ответ?

Ты был ленивым с первых дней;
Теперь - противен со своей
Неповоротливостью мертвой.
Блеснувши искрами живыми,
Заглох, померкнул разум твой,
И, только плутнями своими
Его разбудишь иногда;
Но даже в плутне – и тогда
Ты пошл с подвохами твоими.
Ты очерствел и одичал,
Не хочешь знать, что в свете есть
Любовь, свобода, правда, честь, -
Не даром столько время спал?

Куда твоя девалась сила
И тот прославленный размах,
Про кои так молва звонила?
Все это только на словах.
Все начинания делишки,
Больныя, жалкия мыслишки,
Твои убогия мечты –
Ничтожны, как ничтожен ты!..
Ты стал нахален до предела:
Простой, открытый, мягкий нрав
Пропал: душонка очерствела;
Живешь законы все поправ.
Слоновой шкурою покрытый,
Бесчувственный, глухой, немой
Боясь нарушить свой покой,
Лежишь ты богом позабытый,
Как потерявшая красу
Колода сгнившая в лесу.
Однажды, маленький по виду,
Но очень дерзкий человек
Так оскорбил тебя, что ввек
Другой запомнил бы обиду.
А ты? Спокойно посмотрел
И хоть чуть-чуть бы покраснел…
Тебя избили, наругали,
Втоптали в грязь и оплевали.
А как на это отвечаешь?
Бахвальством, целым морем фраз, -
С утра до вечера болтаешь,
Но дело сделал ли хоть раз?
Не сделал. Миру на показ
Все в той же луже обитаешь.
Спеша друзья помочь желают,
Охотно руку подают, -
Увы, напрасно ожидают:
Тебе не в силу лишний труд.
Себя оправить не пытаешь;
От грязи, смрада – нет вреда, -
Твоя любимая среда,
Их ты совсем не замечаешь

Среди обилия богатства
Живешь убогим бедняком.
Зато до мелочей знаком
Закон плетей и казнокрадства.
Ты неизменно покрываешь
Дельцов, не знающих стыда, -
Они чистехоньки всегда;
И недовольных – усмиряешь.
В большом почете у тебя
Прохвосты, рыцари наживы,
На средства так не прихотливы,
И ты ласкаешь их любя.
А им меж тем всегда с руки
Дорога прямо в рудники.
Кругом скопилась мерзость, гной,
Разврат, насилие, разбой,
Грабеж, хищения, подлоги,
Растраты, - уйма темных дел…
И как же счастлив твой удел
О, мой герой… с большой дороги!

А почему идет все врозь
И так неправдою богато?
Твое проклятое «авось»
И «как-нибудь» тут виновато.
Ты – разгильдяй, и ни на чем
Сосредоточить мысль не хочешь:
По виду будто и хлопочешь
А в дело ль? Богу знать о том.
К своей работе не привязан
Кой как спешишь ее свалять;
Внимания не хочешь знать, -
Как будто ею ты наказан.

И так живешь в помойной яме, -
Воистину блестящей раме!
Кругом неслыханно смердит!
Заразу, гибель всем сулит.
Когда ж на мерзость ту сосед
Тебе укажет – ты в ответ
Сметаешь зло в единый мах, -
В двух остроумнейших словах.
Затем в потоках бесконечных
Ругаешь встречных, поперечных.
Меж тем виновник стольких бед –
Ты сам, несчастный дармоед.

Ни капли пользы не дадут
Все ухищрения, желанья,
Вои благие начинанья
За час бесследно пропадут:
В них нет и признака вниманья –
Одно сплошное краснобайство
Бахвальство, ложь и разгильдяйство.
Всегда оплеванный, избитый,
Голодный, рваный, неумытый
В хвосте всю жизнь тащится станешь
Среди продажности и зла…
Не развязать тебе узла,
Покуда ноги не протянешь!


«Армия и народ»
№ 71, 29 ноября 1918 года


В.В.
Вперед!

Вперед, вперед, на бой кровавый,
России верные полки!
Вперед! Покройте вечной славой
Свои знамена и штыки!
Не раз вы миру показали
России мощь в лихих боях,
И беззаветно погибали
За честь Отчизны на полях…
И не однажды враг надменный
Разбитый в прах, от вас бежал…
Вперед, солдаты! Час блаженный,
Победы славный час настал:
Уже Вильгельм ошеломленный,
Лишился трона и венца…
Вперед, войска, на бой священный!
Мы будем биться до конца!


«Армия и народ»
№ 74, 3 декабря 1918 года


Б. Н.

Под знамя!

В дни суровых испытаний
Нам ниспосланных судьбой,
В дни тяжелых ожиданий
Новых бед страны родной.

Тайный враг повсюду сеет
Клеветы и розни яд,
Красный призрак снова реет
Злобой мстительной объят.

Зыбких слов угроз неясных
Невидимо ткется сеть…
В снах тревожных и опасных
Бьется мысль, стремясь взлететь.

Зорок враг… Но он не страшен!
За отчизну – край святой
На простор полей и пашен
Вышла рать в бой огневой.

Четок шаг и смелы лица
Верных Родины сынов,
И врагу не долго биться:
Грозен стяг из трех цветов!


«Армия и народ»
№ 76, 10 декабря 1918 года



Т Д.

Героям

Они бодро идут, истомленные,
В дождь и стужу, в томительный зной.
Только верой одной, вдохновленные,
Верой в мощь их отчизны святой.
Не страшны им враги беспощадные
И кровавая смерть не страшна!
В сердце дума святая отрадная –
«Для России победа нужна!».
Чтоб рассеялось иго позорное,
Чтоб народ от засилья вздохнул
И рукою своей непокорною
Цепь вражды и убийств оттолкнул.
Пусть восстанет Россия победная
От кошмарного дикаго сна!
Истомилась, измучилась бедная
Захлебнулась от крови она.
Но теперь свое знамя могучее
Знамя Славы подымет народ.
И зловещия скроются тучи –
Солнце мира, свободы блеснет.
В ожиданьи борцы благородные
Стойко бремя лишений несут:
Велика еще сила народная
И враги от нея побегут.
Не угасла любовь беззаветная
К угнетенной России от бед
И герои ея незаметные
Ей сплетают венец из побед!

г. Уфа

«Армия и народ»
№ 84, 19 декабря 1918 года



31 декабря 1918 года красные вновь захватили Уфу, но смогли удерживать ее только два с половиной месяца. Весной 1919 года на территории бывшей Уфимской губернии проводилась уфимская операция, которой верховный правитель А.В.Колчак, предавал решающее значение в борьбе против большевиков. В ходе ее, 14 марта Западная армия генерала М.В. Ханжина взяла Уфу, затем колчаковцы заняли всю губернию.
В марте-мае 1919 года в Уфе выходила газета белых «Великая Россия». В Книжной палате Республики Башкортостан сохранилась ее неполная подшивка. Первоначально издателем «Великой России» был штаб 41 уральского стрелкового полка, редактором В.И.Зекин. Даты приводились только по старому стилю. До 4 апреля редакция располагалась по адресу: Пушкинская, 74. В этом, не сохранившемся двухэтажном кирпичном доме, в квартале между современными улицами Театральной и Ленина (сейчас здесь один из корпусов Медицинского университета), в 1912-1917 гг. находилась типография Н.В.Шаровкина. Затем она переехала в дом № 45 по улице Александровской. Здесь же размещалась и типография, о чем сообщало объявление в номере от 11 апреля «В следствии отъезда типографии Ицковича в Омск, печатание газеты временно переведено в типографию г-жи Хохловой (бывшая «Земля и Воля») Александровская, 45». Дом этот сохранился (К. Маркса,45). В номере от 30 апреля издателем газеты указан штаб Западной Армии, ответственный редактор - А. Сидоров. Два последних номера «Великой России» в подшивке за 28 (15 мая) и 29 (16 мая) выпускалась «Восточно-русским культурно–просветительным обществом», созданным еще 1916 году уфимским епископом Андреем (Ухтомским). Номер газеты 29 (16 мая) видимо был последним, вышедшим в Уфе, в нем сообщалось, что «Вынужденная обстоятельствами временно оставить город Уфу, редакция газеты «Великая Россия» намерена продолжать издание этой газы в городе Златоусте». 9 июня (по новому стилю) части красной армии овладели Уфой.
В публикациях «Великой России», в том числе и в стихотворениях, сохранялась дореволюционная орфография.



ЛАРИЧЕВА

Огоньки

Огоньки за Белой на рыбачьих лодках…
Помнишь ли тот вечер майскою порой!
У реки заснувшей, мы вдвоем сидели,
Любовались молча гаснувшей зарей.
Огоньки за Белой, огоньки и в сердце.
Аромат сирени в воздухе витал;
Об идейной жизни, о борьбе за правду
Мы под плески волн в сумерках мечтали
Оба молодые, с верою глубокой
Мы глядели в жизнь, не боясь труда.
Эта жизнь казалась нам такой же светлой,
Как в вечернем небе первая звезда.
Огоньки за Белой, огоньки и в душах,
Юные порывы… Чудная пора!
Отчего ж теперь вы, огоньки, потухли,
Отчего погасла яркая заря?
Отчего же, друг мой, позабыв былое,
Ты не встал за правду родины своей,
Как тогда мечтали. Где же наша сила?
Огоньки былые, где же вы теперь?!

«Великая Россия», № 18 (11 апреля) 1919 года.





ЛАРИЧЕВА

К большевикам


Где же Россия1, …
Где ее братство, …

Где же единство …
Каин на Авеля …
Вместо рассвета …
Заревом крови восток…
Что же, когда вы проснетесь уснувшие,
Что бы взглянуть, что творится вокруг,
Что бы понять как наивны стремления,
Как не широк ваших помыслов круг.
Верно пробудит от пиршества дикаго
Грохот упавших позорных цепей,
Вопли возстапвших защитников родины,
Истины, блага желавших людей.

* * *
Вам, обещавшим земные сокровища,
Вам, ядовитой стоглавой змее,
Я говорю: «Оглянитесь изменники,
Есть еще правда на русской земле».


«Великая Россия», № 21 (15 апреля) 1919 года.


К. НЕСТЕРОВА

В страстные дни

Разливается скорбной волной
Колокольный нерадостный звон.
Замирая в дали голубой,
В сердце грусть навевает мне он.

Полумраком окутан весь храм,
И при блеске свечей огоньков,
В середине виднеется там
Плащаницы печальный покров.

Но не вечно же будет рыдать
Эта скорбная песнь похорон,
И не будет тоскливо звучать
Колокольный нерадостный звон.

Скоро новыми звуками он
Воскресенье Христа возвестит,
И печаль, словно праздничный сон,
Далеко, далеко улетит.

Все о счастье кругом говорит,
Всюду новая радость видна,
И природу так властно живит,
Вся весельем сияя весна!

Так воскреснет и наша страна,
Возродится для радости вновь,
Будет сильной и славной она,
Не польются в ней слезы и кровь.

Ведь не будет же вечно рыдать,
Безнадежная песнь похорон,
И тоскливо не будет звучать
В ней людей изстрадавшихся стон.

Нет, нет!.. Скоро ее оживит
Новой жизни счастливой весна.
Все так властно о ней говорит,
Всюду близкая радость видна.


«Великая Россия», № 24 (18 апреля) 1919 года.


М. МЕРКУЛОВ

Христос Воскрес!

Как много мы перестрадали
За эти бурные года!
Какие радужныя дали
Для нас померкли навсегда!
Среди утрат, среди крушений
Одно мы знамя сберегли –
Звездой небесных утешений
Оно сияет нам вдали.

То стяг родного православья,
Надежда гибнущих славян.
Освобожден их братский стан
От трехсотлетняго безправья.

Хорват и чех, словак, русин
Необозримого пространства
Сомкнули грани в круг один:
Могучий светлый мир славянства!

Год воскресенья, год чудес
Мы кровью братьев искупили,
Но на священной их могиле –
Христос Воистину Воскрес!


А. ЖДАНОВ

Христос Воскрес

Гигантския свечи колоколен
Гирляндами огней терзают ночь.
Но смертью мир и злобой болен
И радоваться воскресению ему не в мочь.
Пусть в мире темь, пусть в мире зло,
У Иисуса так светло,
Ранней зорькой ночь зажжем,
Дети кроткия Христа,
Целуйтесь радостно в уста.
Бедняк богат в любви, как Крез –
Христос Воскрес,
Христос Воскрес!


ЛАРИЧЕВА


* * *
Вечно задумчивой, вечно тоскующей,
Всеми непонятой, всеми оставленной,
Песней рыдающей, в звуках чарующих
Дам я забвенье от жизни отравленной.
Я унесу тебя в страны далекия:
К рощам приветливым, к полю безбрежному,
К озеру светлому, где так таинственно
Смотрятся в воду цветы белоснежные.
Я усыплю тебя сказкой весеннею,
Чтоб ожила ты душою измученной,
Где все бушует, стремясь и волнуяся,
Словно в пучине грозой взбаламученной.


«Великая Россия», № 25 (20 апреля) 1919 года. Пасхальный номер.



Автор стихотворения не указан

Житейския невзгоды

В Москве торгуют на
улицах собачиной – фунт
собачьяго мяса стоит 30
рублей. Мышей продают
по 80 рублей за штуку.

Я видел Тверскую,
Я видел Арбат,
Толпу городскую
И рыночный ряд.
В мясных продавали
Крысиный помет
Мышей продавали
(Кто вкус их помет?),
Лягушек с гуммозом,
Мушиный экстракт,
Бруснику с навозом
И ножки собак.
Воскликнул я громко:
«Какой гастроном
Придумал так тонко
Кормить барахлом?
А где же телята,
Баран и свинья?
Ведь это ребята,
Лишь пища моя».
Ответствовал ясно
Мне лавочник тут:
«Совсем не напрасно
Всю пакость здесь жрут.
В рядах грязно-красных
Бык служит у нас,
В походах опасных
Он занят сейчас.
Бараны – те скопом
В совдепах сидят,
Облитые потом,
Делами вершат.
Свинья – та в «наркомах»
Снискала почет
И в царских хоромах
Давненько живет.
Осел же политикой
С некиих пор
Заведует с «критикой»,
Хоть глуп как топор.
Вопче до полтины
Жизнь наша дошла-сь.
Зато вот скотина
В цене поднялась».


НОВИЧОК

Песня Народной Армии

Мы к бою с врагами готовы,
Нам Бог да поможет в борьбе,
С врагами нам битвы не новы,
Мы верим правдивой судьбе.

Нам красные рай обещали –
Свободу и землю, и хлеб;
Неволю с расстрелами дали
Коммуну и красный Совдеп!

Россию они разорили,
Богатства сбирая себе,
Свободу нагайками били
И честь потеряли в борьбе.

Ни Бог и ни чорт им не страшны,
Хотели весь мир повернуть,
Последствия дел их ужасны!
Дай Бог нам свободу вернуть!..


«Великая Россия», № 31 (30 апреля) 1919.



Н. МЕРКУРЬЕВ

Орлам Каппеля

За высокой стеною Урала,
За простором тайги вековой
Русь ваш клекот, орлы, услыхала,
И зовет вас на помощь, на бой!
Чу летят! Мирно машут крылами
На призывы летят из тайги…
Вы трепещете ль встречи с орлами,
Истомленной отчизны враги?!
Этих клювов могучи удары,
Эти когти смертельно разят!
Скоро, скоро желанной Самары
Золотые кресты заблестят!


«Великая Россия», № 53, (28 (15) мая) 1919 года.


1 Из-за типографского брака можно прочитать только конец стихотворения (прим составителя).