?

Log in

No account? Create an account

Возвращение поэтов. Яков Артемьевич Старостин (1846 – 1879).
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
В еженедельнике "Истоки" (№ 16 от 18 апреля) в серии "Антология русской поэзии Башкортостана". Первая часть моей статьи.

DSC03340.JPG

Возвращение поэтов.
Яков Артемьевич Старостин
(1846 – 1879)

Уфимский историк, доктор исторических наук Михаил Игоревич Роднов, зная, что я собираю материалы к «Антологии русской поэзии Башкортостана», недавно прислал мне стихотворения, которые он обнаружил в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге (ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. Д. 1223. Собрание отдельных поступлений).
На двух сдвоенных небольших листочках - три стихотворения, а в заголовке дела указано: Старостин. «Рассказы дедушки», «Пташка», Ода XIV», Стихи. Белебей, 1844 год. В конце первого листа записано: 1906/рук. 302. В отчёте библиотеки за этот год нет сведений о поступлении данных стихов. После «Оды» ниже в левом углу другим почерком написано: «Старостина. / 1847 год. / Белебей».

РАЗСКАЗЫ ДЕДУШКИ

Сядьте, детушки, – довольно
Бегать да скакать,
Мне хотелось бы немного
С вами поболтать.
Но на этот раз не сказкой
Я потешу вас,
Я на этот раз правдивый
Поведу разсказ.
Хоть разсказывать я стану
Об вещах простых –
Каждый день и зачастую
Вы видали их,
Но услышите вы много,
Много кой о чем,
Что быть может пригодится,
Детки, вам потом.
Не хитер разсказ мой будет,
Ну, а все ж порой
Вас, родимые, быть может
Прошибет слезой.
Так старайтесь хорошенько
Вникнуть в эту речь,
Это чувство, эти слезы
Надолго сберечь.
Поутру надев рубашку,
Как нибудь порой
Вы задумались ли, детки,
Над рубашкой той?
Сколько пролито тут поту,
Сколько горьких слез
Может быть над каждой ниткой,
Детки, тут лилось!
Глубоко под лен крестьянин
Вешнею порой,
Обливаясь потом, землю
Взбороздил сохой;
И мужицкий труд обильно
Был вознагражден:
Трудовым политый потом,
Уродился лен,
Уродился тонок, долог,
Волокнист и бел…
(Ведь недаром же трудиться
В поте Бог велел)
Но еще трудиться много
Мужичку пришлось,
Прежде чем свой лен он в город
На базар привез.

Книга 1.
ОДА IV.

Куда плывешь, корабль, вновь по волнам бурливым.
Займи скорее порт. Не видишь, ослеплен,
Что злого Африка порывом
Твой бок от весел обнажен?
Чуть держится мачта, ревут и стонут снасти,
Канаты лопнули; твоя больная грудь
Валов могучих ярой власти
Уже противится чуть-чуть.
Нет новых парусов; угнетена бедою,
Понтийская сосна, дочь гордая лесов;
Взывает с тщетною мольбою,
Прося о помощи богов.
Ни славным именем пучин не обморочишь,
Не испугаешь их расписанной кормой;
О берегись, коль быть не хочешь
Ветров игрушкою пустой.
Холодный прежде, я тревожною измучен
Заботою теперь и ужасом объят:
Пройдешь ли ты благополучен
Меж скал блистающих Киклад?

ПТАШКА

Перезябнула малая пташка,
И, ко мне она бьется в окошко.
Без боязни влетай, моя крошка,
У меня отогрейся, бедняжка.

До весны я тебя здесь укрою,
Обижать никому не позволю;
Крупных зерен я дам тебе в волю,
Напою тебя чистой водою.

А как вешнее солнышко глянет
Так светло и тепло и радушно,
Будет здесь тебе тесно и душно
И тянуть на поля тебя станет, –

Ты томиться в неволе не будешь,
Сам тебе отворю я окошко…
Улетай, моя малая крошка…
Улетишь… и меня позабудешь.

Полетишь, запоешь и засвищешь…
А наступит плохая минута, –
Не ищи ты иного приюта:
Здесь всегда ты охрану отыщешь.

По всей видимости, эти три стихотворения были написаны поэтом 1870-х годов Яковом Старостиным, который с 1873 года служил судебным следователем в Белебее, потом в Уфе, где скончался в 1879 году. А даты в рукописи (1844 и 1847 годы) проставлены ошибочно (переписчиком?), возможно, первоначально было 1874 и 1877. «Ода IV» - это перевод стихотворения древнеримского поэта Горация (65 – 8 до н.э.). В разные годы ее переводили многие известные русские поэты, в том числе П.А.Вяземский, А.А.Фет, В.Я.Брюсов.

Яков Артемьевич Старостин родился 22 апреля 1846 года деревне Бараново Ковровского уезда Владимирской губернии в семье крепостного крестьянина. На Владимирской земле не забыли о своем земляке, и все биографические сведения о поэте, в основном собраны местными исследователями. Отец будущего поэта был офеня – странствующим мелким торговцем, и в свои поездки брал сына. После смерти отца, в 1854 году мать Старостина переехала в Псков, где открыла небольшую галантерейную лавку. Здесь Яков поступил учиться в уездное училище, которое закончил в 1858 году с отличием. На талантливого мальчика обратили внимание. Для того, что бы он продолжил образование директор Псковской гимназии поэт и переводчик А.Н. Яхонтов (1820-1890) просил помещика отпустить Якова Старостина на волю, даже предлагал выкуп, но получил отказ. Так как это происходило накануне отмены крепостного права, вмешательство псковского губернатора графа К.И. Палена, все же позволило поступить Старостину на казенный счет в гимназию. Из всех предметов он особенно любил литературу, и сам стал писать стихи. Сохранились сведения, что он решился показать их приехавшему в Россию И.С.Тургеневу, который ободрил юношу, и посоветовал ему продолжить литературные занятия.
В 1866 году Я.А.Старостин окончил гимназию с серебряной медалью и поступил на юридический факультет Петербургского университета. Материальную поддержку во время учебы ему оказывал бывший псковский губернатор Пален, ставший в 1867 году министром юстиции. После окончания университета Яков Старостин служил в Пскове помощником адвоката. В 1873 году его назначают судебным следователем в город Белебей Уфимской губернии, затем он служил секретарем Уфимской объединенной палаты уголовного и гражданского суда. В Уфе он заболел и умер от чахотки.
С 1869 года Яков Старостин начал печататься в петербургских журналах. В «Будильник» (1869, № 9) вышла его первая публикация - перевод стихотворения «Весельчак» французского поэта Густава Надо. В 1870 и 1871 гг., и в тот период, когда он уже служил в Уфимской губернии несколько его стихотворений и переводов были напечатаны в журнале революционно-демократического направления «Дело»; в конце своей недолгой жизни он опубликовал четыре стихотворения в журнале «Живописное обозрение». В 1884 году в одном из самых известных литературных журналов «Вестник Европы» была напечатана небольшая подборка его стихов.
По библиографии поэта, составленной владимирскими краеведами, я нашла почти все опубликованные стихотворения Якова Артемьевича Старостина. В «Вестнике Европы» кроме стихотворений, была дана небольшая биографическая справка об авторе, и в ней кроме прочего сказано: «В 1870 г. он окончил курс в Петербургском университете и поступил в адвокатуру; вскоре его перевели судебным следователем в Уфимскую губернию, где и обнаружилась в нем тяжкая болезнь – последствие той бедности и нужды, какую он испытал в эпоху своей юности, и которая свела его в могилу… При жизни покойный помещал свои опыты в различных журналах; мы печатаем теперь найденное в его бумагах, и это может, по нашему мнению, увеличить сожаление о столь ранней смерти таланта». Возможно, архив поэта был сохранен его женой или уфимскими друзьями.
В Национальном архиве Республики Башкортостан, мне удалось найти две метрические записи, которые дают дополнительные сведения к биографии поэта. Пользуясь случаем хочу поблагодарить заместителя директора НА РБ, главного хранителя фондов - Светлану Николаевну Грищенко, неизменно, оказывающую мне поддержку и помощь в исследованиях.
2 июля 1878 года в градо-уфимской Сергиевской церкви была крещена Ольга – дочь кандидата прав Якова Артемьевича Старостина и его жены Людмилы Федоровны. Восприемниками стали уфимский купец Мартимиан Стефанович Васильев и вдова надворная советница Елена Стефановна Вавилова. Прожив только три недели, девочка умерла (НА РБ. Ф. И-294, Оп. 2, Д. 19, ЛЛ. 264, 302).
Яков Артемьевич Старостин скончался от чахотки 13 марта 1879 года в возрасте 30 лет, 15 марта, как указано в метрической записи был погребен на Сергиевском кладбище (НА РБ. Ф. И-294, Оп. 2, Д. 20, Л. 300). Отпевал и хоронил его настоятель Сергиевской церкви протоиерей Федор Михайлович Троицкий. О нем в своей книге «Давние дни» очень тепло вспоминал М.В.Нестеров: «…отец Федор был натура богатая и в те времена среди духовенства редкая. Он всем интересовался, но больше всего любил, после своей маленькой деревянной Сергиевской церкви, искусство во всех его проявлениях. И он со всей простотой своей ясной неомраченной души умел служить ему. Он был и живописец, и поэт, он прекрасно, задушевно пел мягким музыкальным тенором. Он играл на скрипке… Вот на стене, на деревянной стене Сергиевского кладбища, написано стихотворение - грустное, трогательное, о тщете жизни, о мытарствах души человеческой. Чье это стихотворение, кто так разволновал вас? Да все тот же отец Федор, так часто провожающий по этим тенистым березовым дорожкам своих прихожан туда, куда и сам через несколько лет он ушел». Возможно, о. Федор Троицкий был одним из немногих уфимских друзей Старостина, с кем он мог поговорить о литературе, прочитать свои стихи.

… и я в чужом краю
Пою, и песнь моя полна тоски и муки,
Но люду чуждому не внятны эти звуки.

После смерти поэта, только в «Псковских губернских ведомостях» появился некролог, а вот в «Уфимских губернских ведомостях» это печальное событие отмечено не было. В 1879 году журнале «Живописное обозрение» было опубликовано стихотворение писателя, журналиста и издателя Александра Васильевича Круглова (1852-1915) «Памяти Я.А. Старостина». В нем он упоминает о встрече с друзьями поэта.

Пришлось на чуждой стороне
С твоими встретится друзьями,
С кем ты заветными мечтами
Делился, душу открывал,
Кому все тайны поверял!

С конца 1870-х годов Круглов много путешествовал по России, возможно, побывал он и в Уфимской губернии.
Осенью 2014 года я участвовала в организованном М.И.Родновым исследовании дореволюционных захоронений на Сергиевском кладбище - надгробие поэта Якова Артемьевича Старостина не сохранилось. Так как этот некрополь признан уфимским историческим памятником, и после многих лет запустения, постепенно приводится в порядок, необходимо установить памятный знак о том, что здесь были похоронены: поэт Яков Артемьевич Старостин (1846 – 1879), и писатель и публицист Петр Иванович Добротворский (1839 - 1908), надгробие которого в советское время так же было уничтожено.

Яков Старостин

Орфография и пунктуации публикаций 1870-1880-х годов сохранены.

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

И ночь, и тишь! Брожу я одиноко
По улицам пустынным полон дум,
И в тишине разносится далеко
Моих шагов однообразный шум.
Недавно здесь, заботами тревожим,
По улицам спеша сновал народ;
Теперь все спят… Мы сна не потревожим:
Пусть Божий мир, усталый, отдохнет!

Во мне самом смеряется тревога,
Волнение разнузданных страстей;
Мое чело не так угрюмо строго
При кротком свете месячных лучей.
Я чувствую возможность примиренья;
Как дальний звук, в душе оно звучит…
И в тайники людского сновиденья
Моя мечта, незримая, скользит.

В темнице узник спит, закован в цепи;
Сочится кровь из-под желез,
И грезятся ему родныя степи
И синева родных ему небес;
И слышит он знакомой песни пенье;
Приветно солнце блещет в вышине…
Свободен он… Пусть длится сновиденье:
Пусть будет он свободен хоть во сне!

Уснул бедняк на нищенской кровати,
Работаю измучен, полусыт;
И грезит он: в разубранной палате
Он за столом изысканным сидит;
И не тревожит тяжкое сомненье
Его души о следующем дне;
Он сыт, богат… Пусть длится сновиденье
Пусть будет сыт он, бедный, хоть во сне!

Спит девушка; не высохшия слезы
Еще у ней блистают на щеках,
Но блещет под наитьем светлой грезы
Веселая улыбка на устах.
Ей грезится в восторге упоенья:
В его объятьях счастлива вполне,
Любима вновь… Пусть длится сновиденье;
Пусть ей любовь приснится хоть во сне!

И ночь, и тишь! Но сладостные звуки
Внимет сердце чутко в тишине;
В груди умолкнул голос жгучей муки,
Водворено спокойствие во мне.
И ночь, и тишь! И сладостная нега
Наполнила измученную грудь,
И я б хотел добраться до ночлега
И мирным сном навеки там заснуть…

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург) 1870 год, № 10.

ДЕТСКИЯ ГРЕЗЫ

Мои ребяческие планы
Все вспоминаются порой.
Бывало в сказочные страны
Летал я детскою мечтой,
В те страны где не вянут розы.
Где царство вечное весны…
Где те несбыточныя грезы?
Где те младенческие сны?

Тому мечтательному бреду
Душой отдавшись, грезил я:
Я шар земной вокруг объеду,
Увижу чуждые края,
Искусства чудныя созданья,
Мир меркантильной суеты…
Где эти детские мечтанья?
Где те роскошныя мечты?

Едва узнал любовь по книгам,
Огонь в груди затрепетал,
В моей душе создался мигом
Любви высокий идеал;
В порывах жгучаго томленья
Мне снился образ красоты…
Где эти чудныя виденья?
Где эти юныя мечты?

И год тянулся вслед за годом,
И грез иных пришла пора,
И снилось мне: несу народам
Идеи правды и добра;
Снимаю с ближних крест страданья,
Несправедливость укротив…
Где те высокия мечтанья?
Где тот восторженный порыв?

И в жизнь вступил я. Жизни холод
Мой детский пыл охолодил,
А тяжкий опыт словно молот
Мечты воздушныя разбил.
Теперь я поднимаюсь с зорькой
Для ненавистного труда,
И иногда с насмешкой горькой
Я вспомню детские года.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург) 1871 год, № 5.

ПОЭТУ

Поэт! Чтоб стих в сердцах людей
Родил сочувственные звуки,
Пой не восторги светлых дней,
Пой темной жизни скорбь и муки.

Не часто слышится нам клик
Восторгов светлых, ликованья,
И платим мы за светлый миг
Годами жгучаго страданья.

И даже ток кому судьбой
Дано изведать наслажденья,
Знаком с тяжелою борьбой
И с пыткой жгучаго сомненья.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург), 1873 год, № 5.

ПЕЧАЛЬ ПОЭТА

С участьем тайнаго привета
Вы задаете мне вопрос:
«Зачем всегда душа поэта
Полна печали, жгучих слез?
А эти сладостные звуки,
Поэта грудью рождены,
Зачем страданьем жгучей муки,
Тоской и стонами полны?».

* * *
- Зачем? В глубокой бездне моря
Не мало жемчугу лежит,
И сколько слез и мук, и горя
Зерно жемчужное таит.
Сбирая жемчуг, тихо ходит
Пловец отважный в глубине,
И вместо жемчуга находит
Следы крушения на дне.

* * *
Не без невольнаго испуга
Глядит – и видит, и дрожит:
Вот труп исчезнувшаго друга
Обезображенный лежит.
И разразиться сердце просит
Слезами в глубине морской,
Но он на берег нам выновсит
Не слезы – жемчуг дорогой.

* * *
Есть бездна глубже бездны моря;
Что в глубинах она своих
Таит и мук, и слез, и горя,
И перлов лучше перл морских!
То – грудь людская, где сбирает
Поэт свой жемчуг дорогой,
Но в той же бездне почерпает
Он слезы с жгучею тоской.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург), 1874 год, № 9.

БОЛЬНОЕ СЕРДЦЕ

Заколдуй меня, кудесник,
И предай заклятью,
Это сердце запечатай
Семерной печатью,
Чтоб в груди оно не билось
Как дитя больное,
Чтоб не ждало, что вернется
Счастье прожитое,
Что целительной водою
Снова брызнут слезы,
Оживут опять надежды
И былыя грезы;
Что в душе моей проснуться
Вновь святые звуки.
Только пусть оно не знает
Уж и жгучей муки,
Беспокойно не трепещет,
И, томясь и ноя,
Пусть ничем не нарушает
Моего покоя.
Не снимай с меня до смерти
Своего заклятья:
Пусть умру без сожаленья,
Но и без проклятья.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург), 1876 год, № 8.

ТУЧКА

Всплывает тучка золотая,
Несется по небу, играя,
И видит землю под собою
В роскошном утреннем уборе.
Вон золотистою воною,
Переливаясь, блещет море.
Еще на лоне тишины
Почиют злачныя долины,
Но блещут горныя вершины,
Сияньем дня озарены;
Встал над дубровою дремучей
Туман серебряною тучей.
И тучка, радостна, светла,
По небу синему плыла.

Но вот открылись ей для взора
Картины мрачныя раздора,
Вражды преступные дела:
Облиты кровью, рдеют долы,
Повсюду мертвыя тела;
Дымятся города и селы.
Везде, куда ни бросишь взор,
Конями стоптанныя нивы,
И селянин бежит пугливый
Во тму лесов, в ущелье гор.
Где битвы нет, - везде уныло
И мертво. Тучку омрачила
Невольно жгучая печаль, -
Но вновь она несется вдаль.

А там в туманной синей дали,
Столицы пышныя сияли.
И видит тучка с высоты
Благоустроенныя страны
Картины мелкой суеты
Да ложь, да алчность, да обманы.
Все те же темныя дела
Злодейства, хитростью прикрыты,
И правде нет нигде защиты
Среди царюющаго зла.
Людскими темными делами
Еще сильнее омрачась,
Внезапно горькими слезами
На землю тучка пролилась.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург), 1878 год, № 3.

ДОБРЫЙ ГЕНИЙ

Был век стихов и рифм; - наш век иной:
Поэзия у нас теперь не в моде,
И на стихи спрос очень небольшой;
В поэзии мы видим что-то вроде
Ребячества и шалости пустой.
В наш век сухой, холодной, дельной прозы
Осмеяны несбыточнныя грезы
Об образах нездешней красоты.
Пустыя, но роскошныя мечты!
За ними мы не мало погонялись.
Но их убил рассудочный анализ.

Я сознаюсь: а все таки порой
Разделаться с поэзией нет мочи;
И я несусь восторженно душой
Куда то в даль, в мир грез… и часто очи
Туманятся непрошенной слезой.
Фантазия шалит и прихотливо
Рисует мне настойчиво так живо,
Так ярко ряд причудливых картин,
Рой образов… особенно один,
Таинственный, прекрасный и унылый;
Рисуется с особенною силой.

Не знаю, где душа его нашла;
И в душу мне навеян он откуда,
Один Бог весть; быть может, создала
Его моей фантазии причуда.
Но помню: я девчонкою была,
В дому отца в тяжелыя мгновенья
Душа рвалась, - и в тишь уединенья,
Незримый гость, он прилетал ко мне,
Беседовал со мной наедине,
И к моему склоняясь изголовью,
Грудь согревал приветом и любовью.

Печаль сбегала с моего лица,
И погрузясь в задумчивыя грезы,
Я забывала муку без конца,
Мою неволю, вечныя угрозы;
И образом сурового отца
Я не пугалась. Весело, привольно
Мне становилось; высоко и вольно
Дышала грудь, и все в моих глазах
Преображалось чудно, на губах
Невольная являлася улыбка,
И сердце билось шибко, шибко, шибко.

Тот образ: чудное высокое чело,
На нем печать какой-то важной думы,
И грустное раздумье налегло;
Печальные, но вовсе не угрюмы,
Глаза глядят приветливо, тепло.
Взяв за руку меня одной рукою,
Куда то вдаль указывал другою.
И говорил таинственно: «Иди!».
И предо мной, как будто впереди
Какая то завеса поднималась.

Хоть уловить я точно не могла
Картины той туманные контуры:
Я видела, в тумане без числа
Там двигались неясныя фигуры;
Но эта даль, таинственно-светла,
Меня к себе влекла неотразимо;
Моя душа рвалась неудержимо
В тот край, куда указывал мой друг.
Я поднималась… Пропадало вдруг
Создание моей досужей грезы,
И горькия опять лила я слезы.

Темна, печальна женщины судьба;
Она чуть-чуть не с самой колыбели
Вплоть до часа последняго, - раба
Житейских дрязг и самой мелкой цели.
Я выросла, - и началась борьба.
Мне не хотелось общей женской доли –
Переходить в неволю из неволи;
Но долго мой противился отец, -
Что вынесла тогда я! Наконец,
Он уступил, и в сферы жизни
Вступила я с боязнию невольной.

И вот теперь, когда мне душу вдруг
Невольное сомнение встревожит,
В тяжелую минуту жгучих мук,
Когда мой дух в бореньи изнеможет,
Является таинственный мой друг,
И снова дух мой падший возстает,
И вногвь веленью тайному послушна,
Ярмо невзгод несу я равнодушно.

Журнал «Живописное обозрение» (Санкт-Петербург ), 1878 год, № 7.