Возвращение поэтов. Яков Артемьевич Старостин (1846 – 1879).
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
В еженедельнике "Истоки" (№ 16 от 18 апреля) в серии "Антология русской поэзии Башкортостана". Первая часть моей статьи.

DSC03340.JPG

Возвращение поэтов.
Яков Артемьевич Старостин
(1846 – 1879)

Уфимский историк, доктор исторических наук Михаил Игоревич Роднов, зная, что я собираю материалы к «Антологии русской поэзии Башкортостана», недавно прислал мне стихотворения, которые он обнаружил в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге (ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. Д. 1223. Собрание отдельных поступлений).
На двух сдвоенных небольших листочках - три стихотворения, а в заголовке дела указано: Старостин. «Рассказы дедушки», «Пташка», Ода XIV», Стихи. Белебей, 1844 год. В конце первого листа записано: 1906/рук. 302. В отчёте библиотеки за этот год нет сведений о поступлении данных стихов. После «Оды» ниже в левом углу другим почерком написано: «Старостина. / 1847 год. / Белебей».

РАЗСКАЗЫ ДЕДУШКИ

Сядьте, детушки, – довольно
Бегать да скакать,
Мне хотелось бы немного
С вами поболтать.
Но на этот раз не сказкой
Я потешу вас,
Я на этот раз правдивый
Поведу разсказ.
Хоть разсказывать я стану
Об вещах простых –
Каждый день и зачастую
Вы видали их,
Но услышите вы много,
Много кой о чем,
Что быть может пригодится,
Детки, вам потом.
Не хитер разсказ мой будет,
Ну, а все ж порой
Вас, родимые, быть может
Прошибет слезой.
Так старайтесь хорошенько
Вникнуть в эту речь,
Это чувство, эти слезы
Надолго сберечь.
Поутру надев рубашку,
Как нибудь порой
Вы задумались ли, детки,
Над рубашкой той?
Сколько пролито тут поту,
Сколько горьких слез
Может быть над каждой ниткой,
Детки, тут лилось!
Глубоко под лен крестьянин
Вешнею порой,
Обливаясь потом, землю
Взбороздил сохой;
И мужицкий труд обильно
Был вознагражден:
Трудовым политый потом,
Уродился лен,
Уродился тонок, долог,
Волокнист и бел…
(Ведь недаром же трудиться
В поте Бог велел)
Но еще трудиться много
Мужичку пришлось,
Прежде чем свой лен он в город
На базар привез.

Книга 1.
ОДА IV.

Куда плывешь, корабль, вновь по волнам бурливым.
Займи скорее порт. Не видишь, ослеплен,
Что злого Африка порывом
Твой бок от весел обнажен?
Чуть держится мачта, ревут и стонут снасти,
Канаты лопнули; твоя больная грудь
Валов могучих ярой власти
Уже противится чуть-чуть.
Нет новых парусов; угнетена бедою,
Понтийская сосна, дочь гордая лесов;
Взывает с тщетною мольбою,
Прося о помощи богов.
Ни славным именем пучин не обморочишь,
Не испугаешь их расписанной кормой;
О берегись, коль быть не хочешь
Ветров игрушкою пустой.
Холодный прежде, я тревожною измучен
Заботою теперь и ужасом объят:
Пройдешь ли ты благополучен
Меж скал блистающих Киклад?

ПТАШКА

Перезябнула малая пташка,
И, ко мне она бьется в окошко.
Без боязни влетай, моя крошка,
У меня отогрейся, бедняжка.

До весны я тебя здесь укрою,
Обижать никому не позволю;
Крупных зерен я дам тебе в волю,
Напою тебя чистой водою.

А как вешнее солнышко глянет
Так светло и тепло и радушно,
Будет здесь тебе тесно и душно
И тянуть на поля тебя станет, –

Ты томиться в неволе не будешь,
Сам тебе отворю я окошко…
Улетай, моя малая крошка…
Улетишь… и меня позабудешь.

Полетишь, запоешь и засвищешь…
А наступит плохая минута, –
Не ищи ты иного приюта:
Здесь всегда ты охрану отыщешь.

По всей видимости, эти три стихотворения были написаны поэтом 1870-х годов Яковом Старостиным, который с 1873 года служил судебным следователем в Белебее, потом в Уфе, где скончался в 1879 году. А даты в рукописи (1844 и 1847 годы) проставлены ошибочно (переписчиком?), возможно, первоначально было 1874 и 1877. «Ода IV» - это перевод стихотворения древнеримского поэта Горация (65 – 8 до н.э.). В разные годы ее переводили многие известные русские поэты, в том числе П.А.Вяземский, А.А.Фет, В.Я.Брюсов.

Яков Артемьевич Старостин родился 22 апреля 1846 года деревне Бараново Ковровского уезда Владимирской губернии в семье крепостного крестьянина. На Владимирской земле не забыли о своем земляке, и все биографические сведения о поэте, в основном собраны местными исследователями. Отец будущего поэта был офеня – странствующим мелким торговцем, и в свои поездки брал сына. После смерти отца, в 1854 году мать Старостина переехала в Псков, где открыла небольшую галантерейную лавку. Здесь Яков поступил учиться в уездное училище, которое закончил в 1858 году с отличием. На талантливого мальчика обратили внимание. Для того, что бы он продолжил образование директор Псковской гимназии поэт и переводчик А.Н. Яхонтов (1820-1890) просил помещика отпустить Якова Старостина на волю, даже предлагал выкуп, но получил отказ. Так как это происходило накануне отмены крепостного права, вмешательство псковского губернатора графа К.И. Палена, все же позволило поступить Старостину на казенный счет в гимназию. Из всех предметов он особенно любил литературу, и сам стал писать стихи. Сохранились сведения, что он решился показать их приехавшему в Россию И.С.Тургеневу, который ободрил юношу, и посоветовал ему продолжить литературные занятия.
В 1866 году Я.А.Старостин окончил гимназию с серебряной медалью и поступил на юридический факультет Петербургского университета. Материальную поддержку во время учебы ему оказывал бывший псковский губернатор Пален, ставший в 1867 году министром юстиции. После окончания университета Яков Старостин служил в Пскове помощником адвоката. В 1873 году его назначают судебным следователем в город Белебей Уфимской губернии, затем он служил секретарем Уфимской объединенной палаты уголовного и гражданского суда. В Уфе он заболел и умер от чахотки.
С 1869 года Яков Старостин начал печататься в петербургских журналах. В «Будильник» (1869, № 9) вышла его первая публикация - перевод стихотворения «Весельчак» французского поэта Густава Надо. В 1870 и 1871 гг., и в тот период, когда он уже служил в Уфимской губернии несколько его стихотворений и переводов были напечатаны в журнале революционно-демократического направления «Дело»; в конце своей недолгой жизни он опубликовал четыре стихотворения в журнале «Живописное обозрение». В 1884 году в одном из самых известных литературных журналов «Вестник Европы» была напечатана небольшая подборка его стихов.
По библиографии поэта, составленной владимирскими краеведами, я нашла почти все опубликованные стихотворения Якова Артемьевича Старостина. В «Вестнике Европы» кроме стихотворений, была дана небольшая биографическая справка об авторе, и в ней кроме прочего сказано: «В 1870 г. он окончил курс в Петербургском университете и поступил в адвокатуру; вскоре его перевели судебным следователем в Уфимскую губернию, где и обнаружилась в нем тяжкая болезнь – последствие той бедности и нужды, какую он испытал в эпоху своей юности, и которая свела его в могилу… При жизни покойный помещал свои опыты в различных журналах; мы печатаем теперь найденное в его бумагах, и это может, по нашему мнению, увеличить сожаление о столь ранней смерти таланта». Возможно, архив поэта был сохранен его женой или уфимскими друзьями.
В Национальном архиве Республики Башкортостан, мне удалось найти две метрические записи, которые дают дополнительные сведения к биографии поэта. Пользуясь случаем хочу поблагодарить заместителя директора НА РБ, главного хранителя фондов - Светлану Николаевну Грищенко, неизменно, оказывающую мне поддержку и помощь в исследованиях.
2 июля 1878 года в градо-уфимской Сергиевской церкви была крещена Ольга – дочь кандидата прав Якова Артемьевича Старостина и его жены Людмилы Федоровны. Восприемниками стали уфимский купец Мартимиан Стефанович Васильев и вдова надворная советница Елена Стефановна Вавилова. Прожив только три недели, девочка умерла (НА РБ. Ф. И-294, Оп. 2, Д. 19, ЛЛ. 264, 302).
Яков Артемьевич Старостин скончался от чахотки 13 марта 1879 года в возрасте 30 лет, 15 марта, как указано в метрической записи был погребен на Сергиевском кладбище (НА РБ. Ф. И-294, Оп. 2, Д. 20, Л. 300). Отпевал и хоронил его настоятель Сергиевской церкви протоиерей Федор Михайлович Троицкий. О нем в своей книге «Давние дни» очень тепло вспоминал М.В.Нестеров: «…отец Федор был натура богатая и в те времена среди духовенства редкая. Он всем интересовался, но больше всего любил, после своей маленькой деревянной Сергиевской церкви, искусство во всех его проявлениях. И он со всей простотой своей ясной неомраченной души умел служить ему. Он был и живописец, и поэт, он прекрасно, задушевно пел мягким музыкальным тенором. Он играл на скрипке… Вот на стене, на деревянной стене Сергиевского кладбища, написано стихотворение - грустное, трогательное, о тщете жизни, о мытарствах души человеческой. Чье это стихотворение, кто так разволновал вас? Да все тот же отец Федор, так часто провожающий по этим тенистым березовым дорожкам своих прихожан туда, куда и сам через несколько лет он ушел». Возможно, о. Федор Троицкий был одним из немногих уфимских друзей Старостина, с кем он мог поговорить о литературе, прочитать свои стихи.

… и я в чужом краю
Пою, и песнь моя полна тоски и муки,
Но люду чуждому не внятны эти звуки.

После смерти поэта, только в «Псковских губернских ведомостях» появился некролог, а вот в «Уфимских губернских ведомостях» это печальное событие отмечено не было. В 1879 году журнале «Живописное обозрение» было опубликовано стихотворение писателя, журналиста и издателя Александра Васильевича Круглова (1852-1915) «Памяти Я.А. Старостина». В нем он упоминает о встрече с друзьями поэта.

Пришлось на чуждой стороне
С твоими встретится друзьями,
С кем ты заветными мечтами
Делился, душу открывал,
Кому все тайны поверял!

С конца 1870-х годов Круглов много путешествовал по России, возможно, побывал он и в Уфимской губернии.
Осенью 2014 года я участвовала в организованном М.И.Родновым исследовании дореволюционных захоронений на Сергиевском кладбище - надгробие поэта Якова Артемьевича Старостина не сохранилось. Так как этот некрополь признан уфимским историческим памятником, и после многих лет запустения, постепенно приводится в порядок, необходимо установить памятный знак о том, что здесь были похоронены: поэт Яков Артемьевич Старостин (1846 – 1879), и писатель и публицист Петр Иванович Добротворский (1839 - 1908), надгробие которого в советское время так же было уничтожено.

Яков Старостин

Орфография и пунктуации публикаций 1870-1880-х годов сохранены.

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

И ночь, и тишь! Брожу я одиноко
По улицам пустынным полон дум,
И в тишине разносится далеко
Моих шагов однообразный шум.
Недавно здесь, заботами тревожим,
По улицам спеша сновал народ;
Теперь все спят… Мы сна не потревожим:
Пусть Божий мир, усталый, отдохнет!

Во мне самом смеряется тревога,
Волнение разнузданных страстей;
Мое чело не так угрюмо строго
При кротком свете месячных лучей.
Я чувствую возможность примиренья;
Как дальний звук, в душе оно звучит…
И в тайники людского сновиденья
Моя мечта, незримая, скользит.

В темнице узник спит, закован в цепи;
Сочится кровь из-под желез,
И грезятся ему родныя степи
И синева родных ему небес;
И слышит он знакомой песни пенье;
Приветно солнце блещет в вышине…
Свободен он… Пусть длится сновиденье:
Пусть будет он свободен хоть во сне!

Уснул бедняк на нищенской кровати,
Работаю измучен, полусыт;
И грезит он: в разубранной палате
Он за столом изысканным сидит;
И не тревожит тяжкое сомненье
Его души о следующем дне;
Он сыт, богат… Пусть длится сновиденье
Пусть будет сыт он, бедный, хоть во сне!

Спит девушка; не высохшия слезы
Еще у ней блистают на щеках,
Но блещет под наитьем светлой грезы
Веселая улыбка на устах.
Ей грезится в восторге упоенья:
В его объятьях счастлива вполне,
Любима вновь… Пусть длится сновиденье;
Пусть ей любовь приснится хоть во сне!

И ночь, и тишь! Но сладостные звуки
Внимет сердце чутко в тишине;
В груди умолкнул голос жгучей муки,
Водворено спокойствие во мне.
И ночь, и тишь! И сладостная нега
Наполнила измученную грудь,
И я б хотел добраться до ночлега
И мирным сном навеки там заснуть…

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург) 1870 год, № 10.

ДЕТСКИЯ ГРЕЗЫ

Мои ребяческие планы
Все вспоминаются порой.
Бывало в сказочные страны
Летал я детскою мечтой,
В те страны где не вянут розы.
Где царство вечное весны…
Где те несбыточныя грезы?
Где те младенческие сны?

Тому мечтательному бреду
Душой отдавшись, грезил я:
Я шар земной вокруг объеду,
Увижу чуждые края,
Искусства чудныя созданья,
Мир меркантильной суеты…
Где эти детские мечтанья?
Где те роскошныя мечты?

Едва узнал любовь по книгам,
Огонь в груди затрепетал,
В моей душе создался мигом
Любви высокий идеал;
В порывах жгучаго томленья
Мне снился образ красоты…
Где эти чудныя виденья?
Где эти юныя мечты?

И год тянулся вслед за годом,
И грез иных пришла пора,
И снилось мне: несу народам
Идеи правды и добра;
Снимаю с ближних крест страданья,
Несправедливость укротив…
Где те высокия мечтанья?
Где тот восторженный порыв?

И в жизнь вступил я. Жизни холод
Мой детский пыл охолодил,
А тяжкий опыт словно молот
Мечты воздушныя разбил.
Теперь я поднимаюсь с зорькой
Для ненавистного труда,
И иногда с насмешкой горькой
Я вспомню детские года.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург) 1871 год, № 5.

ПОЭТУ

Поэт! Чтоб стих в сердцах людей
Родил сочувственные звуки,
Пой не восторги светлых дней,
Пой темной жизни скорбь и муки.

Не часто слышится нам клик
Восторгов светлых, ликованья,
И платим мы за светлый миг
Годами жгучаго страданья.

И даже ток кому судьбой
Дано изведать наслажденья,
Знаком с тяжелою борьбой
И с пыткой жгучаго сомненья.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург), 1873 год, № 5.

ПЕЧАЛЬ ПОЭТА

С участьем тайнаго привета
Вы задаете мне вопрос:
«Зачем всегда душа поэта
Полна печали, жгучих слез?
А эти сладостные звуки,
Поэта грудью рождены,
Зачем страданьем жгучей муки,
Тоской и стонами полны?».

* * *
- Зачем? В глубокой бездне моря
Не мало жемчугу лежит,
И сколько слез и мук, и горя
Зерно жемчужное таит.
Сбирая жемчуг, тихо ходит
Пловец отважный в глубине,
И вместо жемчуга находит
Следы крушения на дне.

* * *
Не без невольнаго испуга
Глядит – и видит, и дрожит:
Вот труп исчезнувшаго друга
Обезображенный лежит.
И разразиться сердце просит
Слезами в глубине морской,
Но он на берег нам выновсит
Не слезы – жемчуг дорогой.

* * *
Есть бездна глубже бездны моря;
Что в глубинах она своих
Таит и мук, и слез, и горя,
И перлов лучше перл морских!
То – грудь людская, где сбирает
Поэт свой жемчуг дорогой,
Но в той же бездне почерпает
Он слезы с жгучею тоской.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург), 1874 год, № 9.

БОЛЬНОЕ СЕРДЦЕ

Заколдуй меня, кудесник,
И предай заклятью,
Это сердце запечатай
Семерной печатью,
Чтоб в груди оно не билось
Как дитя больное,
Чтоб не ждало, что вернется
Счастье прожитое,
Что целительной водою
Снова брызнут слезы,
Оживут опять надежды
И былыя грезы;
Что в душе моей проснуться
Вновь святые звуки.
Только пусть оно не знает
Уж и жгучей муки,
Беспокойно не трепещет,
И, томясь и ноя,
Пусть ничем не нарушает
Моего покоя.
Не снимай с меня до смерти
Своего заклятья:
Пусть умру без сожаленья,
Но и без проклятья.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург), 1876 год, № 8.

ТУЧКА

Всплывает тучка золотая,
Несется по небу, играя,
И видит землю под собою
В роскошном утреннем уборе.
Вон золотистою воною,
Переливаясь, блещет море.
Еще на лоне тишины
Почиют злачныя долины,
Но блещут горныя вершины,
Сияньем дня озарены;
Встал над дубровою дремучей
Туман серебряною тучей.
И тучка, радостна, светла,
По небу синему плыла.

Но вот открылись ей для взора
Картины мрачныя раздора,
Вражды преступные дела:
Облиты кровью, рдеют долы,
Повсюду мертвыя тела;
Дымятся города и селы.
Везде, куда ни бросишь взор,
Конями стоптанныя нивы,
И селянин бежит пугливый
Во тму лесов, в ущелье гор.
Где битвы нет, - везде уныло
И мертво. Тучку омрачила
Невольно жгучая печаль, -
Но вновь она несется вдаль.

А там в туманной синей дали,
Столицы пышныя сияли.
И видит тучка с высоты
Благоустроенныя страны
Картины мелкой суеты
Да ложь, да алчность, да обманы.
Все те же темныя дела
Злодейства, хитростью прикрыты,
И правде нет нигде защиты
Среди царюющаго зла.
Людскими темными делами
Еще сильнее омрачась,
Внезапно горькими слезами
На землю тучка пролилась.

Журнал «Дело» (Санкт-Петербург), 1878 год, № 3.

ДОБРЫЙ ГЕНИЙ

Был век стихов и рифм; - наш век иной:
Поэзия у нас теперь не в моде,
И на стихи спрос очень небольшой;
В поэзии мы видим что-то вроде
Ребячества и шалости пустой.
В наш век сухой, холодной, дельной прозы
Осмеяны несбыточнныя грезы
Об образах нездешней красоты.
Пустыя, но роскошныя мечты!
За ними мы не мало погонялись.
Но их убил рассудочный анализ.

Я сознаюсь: а все таки порой
Разделаться с поэзией нет мочи;
И я несусь восторженно душой
Куда то в даль, в мир грез… и часто очи
Туманятся непрошенной слезой.
Фантазия шалит и прихотливо
Рисует мне настойчиво так живо,
Так ярко ряд причудливых картин,
Рой образов… особенно один,
Таинственный, прекрасный и унылый;
Рисуется с особенною силой.

Не знаю, где душа его нашла;
И в душу мне навеян он откуда,
Один Бог весть; быть может, создала
Его моей фантазии причуда.
Но помню: я девчонкою была,
В дому отца в тяжелыя мгновенья
Душа рвалась, - и в тишь уединенья,
Незримый гость, он прилетал ко мне,
Беседовал со мной наедине,
И к моему склоняясь изголовью,
Грудь согревал приветом и любовью.

Печаль сбегала с моего лица,
И погрузясь в задумчивыя грезы,
Я забывала муку без конца,
Мою неволю, вечныя угрозы;
И образом сурового отца
Я не пугалась. Весело, привольно
Мне становилось; высоко и вольно
Дышала грудь, и все в моих глазах
Преображалось чудно, на губах
Невольная являлася улыбка,
И сердце билось шибко, шибко, шибко.

Тот образ: чудное высокое чело,
На нем печать какой-то важной думы,
И грустное раздумье налегло;
Печальные, но вовсе не угрюмы,
Глаза глядят приветливо, тепло.
Взяв за руку меня одной рукою,
Куда то вдаль указывал другою.
И говорил таинственно: «Иди!».
И предо мной, как будто впереди
Какая то завеса поднималась.

Хоть уловить я точно не могла
Картины той туманные контуры:
Я видела, в тумане без числа
Там двигались неясныя фигуры;
Но эта даль, таинственно-светла,
Меня к себе влекла неотразимо;
Моя душа рвалась неудержимо
В тот край, куда указывал мой друг.
Я поднималась… Пропадало вдруг
Создание моей досужей грезы,
И горькия опять лила я слезы.

Темна, печальна женщины судьба;
Она чуть-чуть не с самой колыбели
Вплоть до часа последняго, - раба
Житейских дрязг и самой мелкой цели.
Я выросла, - и началась борьба.
Мне не хотелось общей женской доли –
Переходить в неволю из неволи;
Но долго мой противился отец, -
Что вынесла тогда я! Наконец,
Он уступил, и в сферы жизни
Вступила я с боязнию невольной.

И вот теперь, когда мне душу вдруг
Невольное сомнение встревожит,
В тяжелую минуту жгучих мук,
Когда мой дух в бореньи изнеможет,
Является таинственный мой друг,
И снова дух мой падший возстает,
И вногвь веленью тайному послушна,
Ярмо невзгод несу я равнодушно.

Журнал «Живописное обозрение» (Санкт-Петербург ), 1878 год, № 7.


Песни крестьян Белорецкого, Кагинского и Узянского заводов первой половины XIX века.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
В еженедельнике "Истоки" № 14 (4 апр.), в серии "Антология русской поэзии Башкортостана".
Моя статья.

Янина Свице
Песни крестьян Белорецкого, Кагинского и Узянского заводов
первой половины XIX века

        В «Оренбургских губернских ведомостях», издававшихся не в Оренбурге, а в Уфе, в 1840-1860-х годах регулярно размещались статьи исследователей народного фольклора. Это были не профессиональные ученые, а люди много, часто и по долгу службы, путешествовавшие, наблюдавшие быт и обычаи народов населявших наш обширный край.
Так в 1860 году в номерах 25 и 26 «Ведомостей», за 18 и 25 июня, было напечатан материал Андрея Михайлова «Песни заводских крестьян Оренбургской губернии, Верхнеуральского уезда». По «Адрес-календарю Оренбургского края» за 1858 год в Верхнеуральском уезде исправником земского суда служил губернский секретарь Андрей Илларионович Михайлов. По всей видимости, это был младший брат  известного поэта, писателя и революционного деятеля Михаила Илларионовича Михайлова (1829-1865). Михаил и Андрей (1831 - ?) родились в Уфе и были внуками «Михайлушки» - одного из прототипов семейной дилогии С.Т.Аксакова. Крепостной  Михайлушка (Михаил Максимов) служил главным управителем и поверенным двоюродной бабушки Багрова-внука – Прасковьи Ивановны Куролесовой (на самом деле Надежды Ивановны Куроедовой).
        Записанные Андреем Михайловым песни жителей трех уральских железоделательных заводов являются прекрасными образцами народного поэтического творчества первой половины XIX века. Можно предположить, что эти фольклорные материалы А.И.Михайлов собирал под влиянием или помогая брату,  в это время уже известному литератору. В своей книге «Башкирия в русской литературе» уфимский литературовед М.Г.Рахимкулов, в очерке, посвященном Михаилу Илларионовичу Михайлову писал, что середине 1850-х  годов морское министерство организовало литературно-этнографическую экспедицию и М.И.Михайлову было поручено обследовать Оренбургский край. В этот период он писал в Петербург своему другу, публицисту и литературному критику Н.В.Шелгунову о том, что, выучив башкирский язык, собрал изрядное количество башкирских легенд и песен «…кроме текстов, записал даже несколько мелодий с помощью брата».
Заводские села, где в 1850-х годах записывал народные песни Андрей Илларионович Михайлов, сейчас находятся на территории Белорецкого района Республики Башкортостан.  Можно отметить, что в 1970 - начале 1980-х гг. в живописных окрестностях села Узян проводились съемки известных советских телесериалов и фильмов «Вечный зов», «Тени исчезают в полдень», «Золотая речка», «Пропавшая экспедиция».

Церковь Николая Чудотворца в селе Кага, начало XX века.

* * *
Песни заводских крестьян Оренбургской губернии, Верхнеуральского уезда
Во время разъездов моих по Оренбургской губернии я записывал слышанные мною народныя русския песни, отмечая и отделяя их по местностям. Разделение это покажется весьма естественным, когда мы вспомним, что край наш населен пришельцами из внутренних губерний и областей  России, что заселение это производилось не вдруг, а шло и идет постепенно до настоящего времени. Принося с собой обычаи и поверья своей родины заселенцы Оренбургского края не забыли и родных песен своих: оне-то и могут служить верным указателем места прежняго  или родового  их жительства. Встречаются, хотя и редко, песни сложенные  уже на новом заселении,  в которых воспевается приволье  или неудобство новой местности, сравнивается старое житье-бытье с наступившим, или раздаются жалобы на горькую судьбу свою в новом крае; но, как я сказал уже, подобныя песни встречаются редко. Настоящия десять песен, записаны мною в частных заводах Верхнеуральского уезда: Белорецком, Кагинском и Узянском.

Андрей Михайлов
                   I
На калине соловей-птица сидит,
Горьку ягоду калинушку клюет.
Э - э - э,  э - э – э – эх – эх!
Прилетали к соловью соколы,
Они взяли соловья с собою,
Посадили его в клеточку,
За серебрену решоточку,
На золочену нашесточку.
Заставили соловья песни петь:
Уж ты пой, распевай, соловей,
При кручине утешай молодца,
При печали красну девицу-душу!
Молодец-то наш, всю ночь не сыпал,
Свои в золоте чумбуры проиграл.
Не найти нам такого молодца,
Ни в Казани, ни в Астрахани,
Ни в Алатыре, ни в Новом-городе!
Проявился такой молодец ,
У Макария на ярманке,
У Миколы на желтым песку.
Он по бережку похаживает,
Свой тугой лучок натягивает,
Калену стрелу накладывает,
«Ты лети, лети, каленая стрела,
Высохохонько под облачки,
Ты убей, убей, каленая стрела,
Сизогорлушко на камушке,
Серу утицу в теплым гнезде,
Красну девицу в высоком терему»…
- Ты постой, не стреляй, молодец,
Аль не я тебе наказывала:
Сизогорлушко  - сестрица твоя,
Сера утица – кушанье,
Красна девица – суженая!
                 
                  II
Голубь-голубочек,
Голубь сизынький,
Златокрылинький,
Что ж ты, голубь,
Не весел летаешь,
Сам не радошен?
Уж летал бы сизый голубь –
Голубчика нет!
А уж я ль млада голубка,
Сизокрылинькая,
Сама право крыло клала,
Левым – обнимала,
По утру рано вставала –
Голубчика нет!..

         III
Ох ты, Ванюшка Ванюша,
Ваня миленький дружочик,
Размалиновый душочик!
Что ты, Ванюшка, не весел,
Буйну голову повесил,
Очи ясны принатупил,
Черну шляпу принадвинул?
Ах, ты, матушка родима,
На что на горе родила,
На что глупаго женила?
Жена мужа невзлюбила,
Постелюшки не стелила,
Сголовьице не складала,
Одеялом не одевала,
И мне писем не писала!..
Мои ж письма не доходят,
Слуги верны не доносят:
А лакеи – все злодеи!..

                   IV
Ты талан ли мой, талан худой,
Уж ты участь моя горькая!
На роду ты мне, участь, досталася:
Что от младости вплоть до старости,
До седова бела волоса!..
Ты талан ли мой, талан худой,
Уж ты участь моя горькая!
У отца были у матери,
Были три сына любимые,
Что любимые, родимые…
Как из трех из них в солдаты хотят брать.
Доставалось брату большему.
Тут и больший брат возговорил:
«Уж ты, батюшка, родимый мой,
Аль тебе я не такой же сын,
Не такой же сын, кормилец был?».
- «Ох вы дети мои, детушки,
Для меня вы все равнешенки,
Все равнешенки, милешенки!..
Вы подите в нову горенку,
Вы откройте домовой сундук,

Вы возьмите-ка по ножечку,
Что по ножечку булатному.
Вы идите во темны леса,
Во темны леса дремучие.
Там вы вырежте по прутику
И вы сделайте по жеребью.
Бросьте жребий между трех братьев,
Да кому из вас достанется».
Доставалось брату меньшему…
«Ты дитя ль мое, родимый сын!
Разставайся с молодой женой,
С молодой женой, с малы детками,
С малы детками-малолетками!..

                   V
Темной ночкой мне мало спится:
Все по миленьком мне грустится,
По миленьком по дружечке,
По ласковом его по словечке!
Если б были у меня сизы крылья,
Сизы крылья, сизокрылушки,
Сизокрылушки златоперыя,
Я взвилась бы высохохонько,
Полетела бы далекохонько!..

                 VI
По улочке шел красильничек,
Парень молодой,
Увидала его девица
Из высока нова терема.
Красильничка ночку ночевать:
Пойдем-ка красильничек,
Ночку ночевать,
Со мной коротать!
Мы по горенке с тобой пройдем,
Во новы сени с тобой зайдем,
Путь-дорожку мне потом укажи,
Да попутчиков с собой припаси.

                   VII
Ты не пой-ка, млад соловьюшко,
Во моем-то в зеленом саду,
Не давайка-ся да разнозолушко,
Разнозолушко сердечку моему!

Уж и так мое да разсердечушко,
Да изныло сердце все во мне,
Что изныло да переболело-ся
По тебе, любезный дружок мой!..
Что не шум шумит,
Что не гром гремит,
НЕ лавровый лист во поле шумит…

Не шуми-ка ты, разлавровый лист,
Хоть на единый на часок!..

Вы часы-ль мои, вы развеселые –
Приутеште меня молодца!..
Как у батюшки да у матушки
Разъединый был я милый сынок.
Породила же меня матушка
Что во чистом поле.
Как во чистом полечке
Бел-горюч камень лежит,
Из под этаго бела-камешка
Быстра реченька-речка бежит,
По той реченьке, по той быстроей
Легка лодочка-лодка плывет,
Во той лодочке, во той легкоей
Два молодчика, Дуня, сидят,
Два молодчика размолодиньких
Про разлуку, Дуня, говорят:
«Ты разлука-ли наша скука-ли
На чужой, Дуня, стороне!
Разлучила-же ты нас сторонушка
С родным с племенем на век!».

                   VIII
Ты калина, ты калина, ты калинушка моя!
Ой люли, ой люли, ой люлюшеньки мои
Уж как кто тебя калин, кто ломал, кто топтал!
А топтали да ломали все донские казаки,
Все донские казаки да просадски мужики…
Уж как кто-то у нас пьян напивается?
Напивается пьян свет (имя) (отчество)
Над своей женой он ломается:
«Ты, свет-душенька, разумей,
Ты, разумная, разумей!».

«Я бы рада б разумела –
Позабыла как зовут!
уж пойду-ль я ко сосду,

Воспрошу я как зовут».
А соседы говорят: Эх (имя) зовут,
А другие говорят (отчество).

                   IX
Стояла верба над водой,
Над Уралом над рекой.
Как на той-ли вербочке,
На зеленой веточке
Перепелка гнездо вьет,
А соколик развивает.

Перепелка – (женское имя),
А сокол  – (мужское  имя),
Ходит (мужское имя) по двору,
На нем кафтан до полу,
Фуражечка на боку,
Курит трубку табаку.

Люди спросят: Кто такой?
Скажет (женское имя) – мой сокол.

                   X
Запоем-те ка мы, ребятушки,
Песню новую, промордовскую…
Ох далеко песня та протянулася:
Протянулась песня до синя моря,
До синя моря, до дикой степи,
До дикой степи, до саратовской.

Ничего то ты, степь, не породила,
Породила ты, степь, один ракитов куст.
На кусту том сидит млад ясен сокол;
Высоко он сидит, далеко глядит:
Через три поля, через темный лес,
Через темный лес, во зеленый сад.
Во саду том лежит удал добрый молодец,
Он лежит, не убит, только весь израненный.
В головах у него его добрый конь,
Во ногах у него сабля острая.
Как возговорит тут удал добрый молодец:
«Уж ты конь-ли мой, конь товарищ мой,
Сослужи-ка ты мне службу верную,
Службу верную и последнюю.
Ты скажи-ка моему батюшке,
Расскажи моей матушке,
А еще ты скажи моей молодой жене,
Что женился я на другой жене.
Сговорила-то нас – сабля острая,
Повенчала то нас калена стрела,
Уложила нас спать – пуля быстрая!».





 

Начало уфимской поэзии.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
В еженедельнике "Истоки" № 14 (4 апр.), в серии "Антология русской поэзии Башкортостана".
Моя статья.

Янина Свице

"Начало уфимской поэзии".

В XVIII - начале XIX века в Уфе и обширной Оренбургско-Уфимской губернии, несомненно, были люди, посвящавшие часы досуга литературному творчеству. Уже в середине XVIII века у наиболее просвещенных уфимских дворян имелись книжные собрания. Так, довольно большая библиотека была у «книжного благодетеля» Сережи Аксакова - богатого уфимского дворянина и близкого знакомого его родителей Сергея Ивановича Аничкова.
В начале 1780-х годов в Уфе поселился ссыльный малороссийский дворянин Григорий Степарнович Винский (1753-1818), ставший учителем в домах уфимских дворян Булгаковых, Левашевых, Аксаковых. В своих воспоминаниях он писал: «9-го августа 1783 года отправился я из Оренбурга, а 13 был уже в Уфе и помещен в доме надворного советника Николая Михайловича Булгакова. Дабы не сидеть праздно-скучно в классе, пока дети учили уроки, я начал читать книги. По счастию, у господина губернатора имелась богатая библиотека, и он благоволил дать мне позволение ею пользоваться… Четырехлетнее мое в губернском городе пребывание сделало великую перемену не только в моем житье, но и в образе мыслей. Чтение, переводы и беседование со знающими людьми, которых на сей раз в Уфе находилось довольно». Возможно, в таких небольших кружках любителей литературы читали стихи и собственного сочинения.
Еще одним популярным видом литературного досуга были домашние альбомы. В мемуарах уфимского дворянина Ивана Степановича Листовского есть такой эпизод: «…В детстве моем в мое распоряжение был отдан альбом немолодой уже девицы Е.И. Исаевой, жившей около 1820-го года в Мензелинске. Альбом был исчерчен стихами и прозой. Разумеется, он оканчивался остроумным произведением прошлого столетия: «На последнем сем листочке напишу четыре строчки». Можно предположить, что почти у каждой образованной уфимской дворянской девицы был подобный альбом, но, к сожалению, ни один из них не дошел до наших дней.
Самое раннее из сохранившихся стихотворений, написанное жителем нашего края, находится в одной из рукописей начала XIX века «Краткое описание губернского города Уфы» (хранится она в Москве, в отделе рукописей Государственного исторического музея). Неизвестный автор (он оставил только свои инициалы - П.С.) собрал в нее различные исторические сведения с начала основания уфимской крепости до 1828 г. Перечисляя наиболее важные события достославного 1812 года, после сообщения об изгнании наполеоновских войск из Москвы, в приливе ликования П.С. записал на страницах своей летописи небольшое стихотворение. Стоит пояснить, что в последней части автор, вероятно, намекает на небольшой рост Наполеона, не достаточный даже для рекрутского набора. В этой же рукописи есть упоминание о том, что в 1812 году «7-го октября получен указ, коим велено принимать рекрут 2 ар. и 3 верш. и со многими недостатками».

Пол рифмы от русака к французу
приявшему от Москвы явится бегу

Москва верх счастью быстротечну куда забрел Наполеон:
с нее путь иностранцу в преисподнюю безконечну лети
твой там устроен трон!
Иль думал ты здесь прусаки, ан нет мусье, живут в ней русаки,
итак то вашу братью скороспелых
в первобытно состояние и бабы прут и мужики.
Но русаки, русаки не жестокосерды
Простят проступок тебе дерзк,
цари у них суть милосерды и
лишь не шали живо корсиканец богомержский,
скажи пардон, да скажи же поскорей,
с кем ты думал негодяй
на трон взмостясь московский
лепить из глинки королей.
Растопчин пусть браковал тебя не раз
но мера в рекруты не из королей у нас,
мы сбавим два вершка за признание чистосердечно
и еще немножко об отставке похлопочем,
и на чинишко капральный вечно
дадут тебе указ.

Не осуди почтеннейший читатель, я не суть стихов зваятель, не всеобщую пословицу являю бытом, куда лишь конь с копытом мчится туда и рак с клешней ташится.
Покорный хопчишко П.С.

Орфография подлинника и пунктуация, которая еще значительно отличалась от современной, а также расположение строк «лесенкой» сохранены. И не будем судить строго «хлопчишку П.С.» за некоторую нестройность рифм. Не стоит забывать, что просвещение в глуши отдаленного Уфимского края было только в самом начале. Еще в 1767 году, когда уфимские дворяне составляли наказ в Уложенную комиссию, за более чем половину из них расписались доверенные лица – эти дворяне не знали даже грамоты.
В 1838 году в крае произошло очень важное общественное и культурное событие, началось издание первой газеты - «Оренбургских губернских ведомостей». Печаталась она не в Оренбурге, а в Уфе, где находилось все гражданское управление. Первые несколько лет в ней размещалась, только различная официальная информация и объявления, но в 1845 году появился и неофициальный отдел, редактором которого в 1845 – 1853 гг. стал смотритель Уездного училища Иван Прокофьевич Сосфенов. Именно благодаря И.П.Сосфенову впервые началась публиковация литературных произведений местных авторов. И они были почти в каждом номере. Сначала краеведческие зарисовки, путевые впечатления и воспоминания, затем и небольшие рассказы. Стихи не очень часто, но все же печатались. По обыкновению тех времен, имя автора стихов часто или не указывали совсем, или ставили только инициалы.
Приведем три стихотворения, опубликованных в «Оренбургских губернских ведомостях» в 1846 и 1852 годах. Орфография и пунктуация подлинников сохранена.

* * *
Нравственные мысли

Слепец слепца не укоряет,
Что сей цветов не различает.
Больной больного не журит,
Зачем сей на одре лежит.
О как же о других суждения нелепы,
Когда, подобно им, и мы больны и слепы.
(Неизвестный автор)

Оренбургские губернские ведомости, 30 ноября 1846 года.

***
Охотничья песня

По колкам дубровам
Охотнички рыщут;
Набегом удалым
Волков, лисиц ищут.
Ту ево, ту ево, ту ево, ту ево, ту ево!
Их шапки краснеют,
Кафтаны желтеют;
Рога серебрятся,
Ножи золотятся.
Ту ево, ту ево, ту ево, ту ево, ту ево!
Вот стая помкнула*, -
Чу! Голос слыхать.
Лисица мелькнула, -
Прошу не зевать!
Ту ево, ту ево, ту ево, ту ево, ту ево!
Охотник помчался
И в степь запылил;
Чай там зверь прокрался ,
Но, чу! – Затравил.
Ту ево, ту ево, ту ево, ту ево, ту ево!
Ого, го, го, го, го, го!
(Неизвестный автор)

_______________
* помкнуть – По В.И.Далю: охот. подстрекать, поощрять, травить (прим. сост).

Оренбургские губернские ведомости, 19 января 1852 года.

* * *
«У всякого свой вкус»

Крестьянин Сила
Был очень рад,
Когда его Хавронья наградила
Десятком крупных поросят;
Он заманил Хавронью в сад,
И там, на радостях, хотел задать ей
пир горою.
Ну что же, хрюхушка, довольна ли ты
мною?
Надеюсь, что тебя я славно угостил:
Ведь ты таких плодов, чай, сроду
не едала?
Да и в саду таком едва ли ты бывала?
Крестьянин так свинью спросил.
Свинья ж ему в ответ захрюкала
сердито:
Твой сад с его плодами; просто вдор!
Уж коли хочешь угостить на славу и
досыта,
Пусти на задний двор,
Да дай помой корыто!
(Басня господина Зюкова)

Оренбургские губернские ведомости, 26 января 1852 года.

* * *

Столетие Оренбурга

Сто лет минуло сей стране
Разноплеменной и обширной:
Киргизец дикий на коне,
Теперь стал гражданином
мирным
И верным подданным Царя!

В ауле, вольный и покойный
Когда блеснет небес заря,
Кайсак плуг точит добровольно
И жатвы сеет средь степей
Когда-то полных жертвы бранной.
Кайсак как бы пересозданный
Ликует счастливой семьей!
В душе своей, и всенародно
Царя-Отца благодарит;
И сонм горячих не притворных
Шлет за Него кайсак молитв!

Ура! Великому победы!
Киргиз-кайсаки все желают!
А русские – сто лет, сто лет!
Царю у неба умоляют!!

Русской.

Оренбургские губернские ведомости, 8 мая 1843 года.

______________________
1. Киргиз-кайсаками в XIX веке называли казахов
2. «Русской» – скорее всего не национальность, а фамилия автора. В первой половине XIX в Оренбургско-Уфимской губернии служили чиновники с фамилией – Русский (Русской) - (прим. сост.)


Возвращение поэтов. Евграф Алексеевич Вердеревский (1825 – не ранее 1867).
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas

В еженедельнике "Истоки" (№ 15 от 11 апреля) в серии "Антология русской поэзии Башкортостана". Моя статья.

Возвращение поэтов.

Евграф Алексеевич Вердеревский (1825 – не ранее 1867).

В ноябре 1854 года «Оренбургских губернских ведомостях», издававшихся во второй столице края – Уфе, было опубликовано большое стихотворение Вердеревского «Дума Урала». Шла Крымская война 1853-1866 годов, и автор ведет аллегорический диалог между Путником и Уралом, Уралом и Крымом, где героически сражались защитники Севастополя. Прошло 160 лет, и некоторые строфы этого стихотворения стали опять актуальными.
В Уфимской газете напечатали произведение довольно известного в эти годы поэта, писателя и журналиста Евграфа Алексеевича Вердеревского. «Дума Урала» написана им в духе популярного в поэзии первой половины XIX века лирического романтизма, почти в каждой стихотворной строке, присутствуют определения «дикий», «мрачный», «суровый», «грозный», «величавый».
Родился Евграф Вердеревский в Саратовской губернии, в дворянской семье. После окончания Царскосельского лицея, в 1846-1847 гг. служил в министерстве иностранных дел. Его стихи начали публиковаться в столичной печати, вышел первый поэтический сборник. В 1847 году по приглашению своего дяди, председателя Пермской казенной палаты Василия Вердеревского переехал в Пермь, где служил чиновником по особым поручениям при губернаторе, принимал активное участие в общественной жизни города, в литературных и музыкальных вечерах и продолжил заниматься литературой.
В последствии, Е.В.Вердеревсий писал, что «… почти с сожалением об оставляемой мною Перми вспоминаю я теперь о тишине, которую я встретил только здесь, и в которой так привольно так свободно созревать всякому умственному труду. «С отрадой многим знакомой», вспоминаю и я, и буду всегда вспоминать об этих мирных вечерах в немногих, конечно, но тем еще более драгоценных кружках, где хозяин так проникнут чистой любовью ко всему правдивому и возвышенному, где хозяйка так радушно приветлива и так умно и мило разговорчива, где с истинным наслаждением и верной оценкой встречается каждое новое замечательное явление отечественной литературы, где еще разговаривают о русской литературе, где имена Авдеева или Тургенева, Григоровича или Дружинина, произносятся часто и с уважением, где идут споры о Лермонтове и Пушкине, где все эти споры и чтения прерываются невзыскательной доморощенной музыкой и заканчиваются превосходным ужином с отличнейшими винами».
В 1853 году Евграф Вердеревский переехал на Кавказ, где служил чиновником, печатался в провинциальных и столичных периодических изданиях, издавал книги стихов, прозы, кроме того являлся литературным редактором газеты «Кавказ», выпускал литературный альманах «Зурна». Вердеревский написал путевые очерки «Письма к другу, впечатления от путешествия от Перми до Кавказа», публиковавшиеся в «Санкт-Петербургских Ведомостях» в 1853-1854 гг. Позднее материалы «Писем к другу» вошли в книгу «От Зауралья до Закавказья. Юмористические, сентиментальные и практические письма с дороги», вышедшую в Москве в 1857 году.
Стихотворение «Дума Урала» было издано Вердеревским в 1854 году в Тифлисе отдельной книжкой. В «Оренбургских губернских ведомостях», скорее всего, это не было простой перепечаткой без ведома автора, так как в таких случаях делалась специальная пометка – «напечатано из…». Пермская и Уфимско-Оренбургская губернии, в XIX в. были очень близким регионами, поддерживавшими тесные контакты. Во время службы в Перми в конце 1840 – начале 1850-х Евграф Вердеревский был не только чиновником особых поручений, но некоторое время редактором «Пермских губернских ведомостей». В Уфе его, видимо, хорошо знали. Кроме того, много путешествуя по краю, а так же по дороги из Перми на Кавказ, он мог бывать и в Уфе.
С 1858 года Евграф Алексеевич Вердеревский переехал на службу в Москву, но через несколько лет по болезни ушел в отставку. Страдая душевной болезнью, с 1867 г. жил в Нижнем Новгороде на излечении. Точная дата его смерти не установлена.

Евграф Вердеревский
ДУМА УРАЛА

ПУТНИК

- «Что ты бор непроходимый,
Будто весь взрогнул,
Будто грустию томимый
Поднял вещий гул?
От какой тоски-кручины
Дик ты и суров?
Что колышешь ты вершины
Кедров и дубов?
Целый мир с тоскою жадной
Устремляет взор
На престол твой из громадной
Глыбы мрачных гор,
Где скрывает клад богатый
Каждая гора:
Малахит, топаз и злато,
Жилы серебра;
Где людей десятки тысяч,
Словно муравьи,
Путь хотят глубокий высечь
В тайники твои;
А из недр твоих глубоких,
Лишь растает снег,
Льются шумные истоки
Величавых рек;
Как моря, речные воды
Далеко шумят,
И безсчетные народы
Кормят и поят.
Вниз по влажному раздолью,
Вон взгляни туда,
С чугуном, пшеницей, солью
Поплыли суда:
То поклон твой добродушный,
Долг сыновний твой,
То гостинец твой послушный
Стороне родной.
Верный славному призванью,
Близкий к небесам,
Служишь ты щитом и гранью
Мира двум странам;
Всюду даль тебе открыта
Ясно и светло,-
Что ж нахмурил ты сердито
Грозное чело?..
Иль тебе почета мало?
Или, может быть,
Тяжело и скучно стало?
Утомился жить?
Если так, то от вершины
Неприступных гор
На окрестныя долины
Брось пытливый взор;
Развлеки свою кручину;
С дикой высоты
Величавую картину
Там увидишь ты:
Здесь – кочующих народов
Легкие шатры,
Там безчисленных заводов
Дымные костры,
И гряды отгорий мрачных,
Диких скал гранит,
И равнин зеленозлачных
Оживленный вид…
Есть над чем развлечься скуке,
Чем утешить дух!
А кругом какие звуки
Поражают слух!
Посреди леснаго гула,
Как вой бури дик,
Безобразнаго вогула
Раздается крик:
По сугробистым ступеням
Груды снеговой
Он на лыжах за оленем
Гонится стрелой.
Дальше – молот бьет, горохочет
Целый день, всю ночь,-
Будто скал твердыни хочет
В зерна истолочь…
Дальше, там, где плавно льется
Сонная река,
Заунывно раздается
Песнь издалека…
Вот шумит грозою туча
Над твоим челом,-
И завидна и могуча
Власть твоя кругом;
Силой, пользою и славой
В мире ты велик!
Что же в грусти величавой
Мрачен ты и дик?»


УРАЛ
- «Знаю я, что, волей Бога,
Славится Урал,
И хранит сокровищ много
В недрах крепких скал;
Что в моей гранитной груди,-
Золото ценя,
Путь глубокий роют люди,
Не щадят меня!
Но сокровища, и слава,
И корысть людей –
Не утеха, не забава
Для тоски моей;
И касаясь поднебесья
Гордой головой,-
В этот час живу не здесь я
Мрачною душой;
Снятся мне другие виды,
Вижу я шатры
Стражей пламенной Тавриды,
Милой мне сестры.
Там, под синим небом Крыма,
Вижу я отсель
Край цветущий, край любимый,
Веры колыбель…
Там зимой в глубоком снеге
Бор не занесен:
Вечно юный, в вечной неге
Вечно зелен он.
Нет металлов там безценных,
Но другой есть клад:
Там в садах благословенных
Зреет виноград,
И, приманкою для глаза,
Под лучем горя,
Рдеет радугой алмаза
Блеском янтаря…
Нет там рек широководных,
Но за то, журча,
Льется влага струй холодных
Горного ключа.
Там, вершин моих не ниже,
Так же в облаках,
И, быть может, к солнцу ближе –
Брат мой – Чатырдаг!
Там, под самой твердью звездной
Встал Чуфут-кале,
И висит над страшной бездной
На крутой скале…
Дальше, башнями сверкая
Посреди садов,
Пестрый вид Бахчисарая
Вечно свеж и нов…
В безпредельном здесь просторе –
Черные леса,
Там же в зеркальное море
Смотрят небеса.
Здесь – все мрачно, там – все мило,
Ярко как мечта;
Здесь – сокровища и сила,
Там же – красота!..
И давно я, хоть напрасно,
В райский тот предел,
В ту страну, где все прекрасно,
умою летел;
Но теперь иная дума
В сердце залегла:
Святотатственнаго шума
Весть ко мне пришла;
Знай, обижен глубоко я,
Вижу вражий след,
И для счастья и покоя
В сердце места нет;
Место есть негодованью,
Гневу место есть!
Руси общему возстанью
Цель сказалась: месть!
С гор, отсель, на небо Крыма
Путник посмотри:
Видны флаги из-за дыма
В зареве зари.
Сколько их?.. И счет потерян!
Идут корабли:
Вражий флот громить намерен
Сад родной земли!..
Но кичливым и отступным –
(Гордый враг узнай:)
Был от века недоступным
Светлый Божий рай!
Так и вас, за грань шагнувших,
За рубеж славян,
Вас, на святость посягнувших
Заповедных стран,-
Вас гордыня уничтожит
Так, как в старину;
Русь полки свои умножит,
Отопрет казну,
Взглянет в сторону Урала,-
А Урал велик!
Лесу, хлеба и металла
Приберег старик;
Весь – от края и до края
Недра распахнет:
На, Россия! На, родная!
На, святой народ!..».

Орфография и пунктуация публикаций XIX века сохранены.


Возвращение поэтов. Петр Александрович Кавадеров (1867 – после 1917.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas

В еженедельнике "Истоки" (№ 15 от 11 апреля 2018) в серии "Антология русской поэзии Башкортостана".
Моя статья.

Возвращение поэтов

Петр Александрович Кавадеров (1867 – после 1917).

Уфимский историк, доктор исторических наук Михаил Игоревич Роднов, вероятно, единственный человек в мире, который прочитал все уфимские газеты, издававшиеся с 1838 по 1917 год. Знакомился с уфимской периодикой он и в нашем городе, а так же в библиотеках Санкт-Петербурга и Москвы. К большому сожалению, в местных архивах практически нет ни одной их полной подшивки. Самое большое собрание уфимских дореволюционных газет находится в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге.
По результатам своих исследований М.И.Роднов издал несколько интереснейших книг - «У истоков уфимской прессы», «Иван Сосфенов: начало уфимской литературы», «Судьба редактора». Они являются своего рода путеводителями по страницам газет XIX начала XX вв, в которых кроме многих других разделов, существовали и литературные рубрики, где печатались произведения местных авторов – стихи и проза. В последнем краеведческом сборнике «Река времени. 2018» М.И. Роднов опубликовал статью «Уфимская официальная пресса в начале XX в.: редакторы и краеведение». В ней дается обзор материалов в газете «Уфимские губернские ведомости» с 1897 по 1906 годы, в том числе и о публикации стихотворных произведений. Так в 1903 году в № 67 было напечатано стихотворение П. Кавадерова «У свежей могилы», посвященные убитому террористами губернатору Н.М.Богдановичу; а в 1905 (в № 100) этот же автор опубликовал большую романтическую шотландскую балладу «Леди Дора».
Кем был этот, теперь уже забытый, поэт?
Некоторые сведения о поэте Петре Кавадерове я нашла в работах екатеринбургского писателя, историка уральской поэзии Владимира Николаевича Голдина, Кавадеров Петр Яковлевич (псевдоним - Эльгрико), годы жизни не установлены, поэт, переводчик. В 1903-1916 - сотрудник газет и журналов Екатеринбурга, Оренбурга, Челябинска: «Уральская жизнь», «Уральский край», «Екатеринбургская неделя», «Урал», «Гном», «Заря жизни», «Голос Приуралья», «Приуралье», «Тургайская газета». В 1901 году издал в Уфе книгу стихотворений «Элегия и думы».
Единственный ее экземпляр мне удалось найти в Книжной палате Республики Башкортостан. На обложке – Кавадеров П.А. Элегии и думы. Стихотворения. Книжка первая. Уфа. Паровая типо-литография Ив. П. Зайкова, Александровская ул., соб. дом. 1901 год. В сборнике 63 стихотворения и элегия в прозе «Фантазия». На последний странице указано, где можно приобрести сборник. Склад издания: у автора, через Симское почтово-телеграфное отделение в Миньярский завод Уфимской губернии. То есть, Петр Кавадеров жил в Миньяре.
В Адрес-календарях Уфимской губернии, к сожалению, до 1912 года не приводились данные о служащих горных заводов. По сведениям из этих справочников за 1912 и 1917 гг. - Петр Александрович Кавадеров служил заведующий заказным столом Управления Симского горнозаводского округа (в 1915 г. управление было переведено из Сима в Ашу). Отчество у него было не Яковлевич (как указано у В.Н.Голдина), а Александрович. И на книжке стихов, изданных в Уфе, стоят инициалы – «П.А.».
Кавадеров происходил из семьи потомственных уральских инженеров. В справочнике Е.М.Заблоцкого «Личный состав Уральских горных заводов» об этом есть сведения. Родился Петр Александрович в 1867 году, его отец - Александр Петрович Кавадеров (1840 - ?), с 1865 года был смотрителем и управляющим Князе-Михайловского, Златоустовского оружейного, Саткинского заводов, известен как автор «Воспоминаний о Горном корпусе» - о детстве в Воткинском заводе, где служил его отец и учебе в Санкт-Петербурге в Горном корпусе, опубликованных в журнале «Русская старина» в 1905 году.
Петр Александрович Кавадеров в конце XIX – начале XX вв., служивший на горных заводах Уфимской губернии – в Миньяре, Симе, Аше, публиковал свои стихи во многих уральских периодических изданиях, являлся автором стихотворного сборника, «Элегии и думы», изданного в 1901 году в Уфе. Кроме поэтического творчества П.А.Кавадеров занимался и литературной критикой. Например. «Уфимских губернских ведомостях», 26 ноября 1904 г. в статье «Трезвые мысли (прелюбодеи пера)» он весьма неодобрительно отзывался о произведениях революционно настроенных писателей - Максима Горького и Леонида Андреева. По мнению Кавадерова «Литература должна возвышать жизнь, вести ее к идеалу, а не упадать до жизни». Как сложилась его судьба после 1917 года – неизвестно.



Петр Кавадеров
Из стихотворного сборника «Элегии и думы», Уфа, 1901 год.

I
Была весна… Спешил я в Божий храм…
Горели свечи; дымкой фимиам
Покрыл амвон, покрыл алтарь святой.
Леня к престолу Бога всей душой,
Тогда на исповедь шел первый раз.
Привет тебе блаженный, чудный час!

II
Была весна… За городом в саду
В день именин ея я был чаду
Лишь в первый раз. Горел огонь в крови;
Красавицу волшебницу любви
Впервые смутно чуял пред собой.
Привет тебе, волшебный час святой!

III
Была весна… С надеждою в груди
О вечном чудном счастье впереди
С посдедняго экзамена домой
Спешил я в первый раз. О, Боже мой,
Как весел, счастлив был в тот миг душой…
Привет тебе, волшебный час святой!

IV
Была весна… Забилось сердце вновь…
В него с весной закралась вновь любовь;
Я вместе с ней любил весь Божий мир, -
И как хорош был сердца первый пир
И как хорош был полумрак ночной…
Привет тебе, волшебный час святой.

V
И вновь весна… Опять бегут ручьи,
Опять в саду запели соловьи,
Вновь зацветут роскошные цветы…
О счастье лишь не оживут мечты;
Не верит сердце в обновленье вновь,
В него опять не снизойдет любовь!

* * *

Из Гете

Горные вершины
В сон погружены,
Сонныя долины
Полны тишины.
Воздух без движенья,
Птичка не поет, -
Час отдохновенья
И к тебе придет!

* * *

Узник
Чудная ночь. Весь залитый сияньем
Лунным спит лес. Усыпляя журчаньем,
С камня на камень ручей пробирается;
Синее небо в волнах отражается,
Стоны из душной темницы доносятся:
Узник несчастный на волю в ней просится…
Веет вокруг безмятежною волею…
Как помириться с злосчастною долею!
Тяжко сидеть за решеткой железною
В эту ночь ясную, тихую, звездную!..
Чудная ночь! Ты полна обаяния…
Что ж не уйметесь вы страсти, страдания!
Льет соловей свои трели веселыя…
Думы о смерти, те думы тяжелыя,
Злей, неотвязней в душе подымаются;
Ядом сомненья в груди разгораются…
Все сердце изныло и, полный боязни,
Вновь думаю горькую думу о казни:
И крышку у гроба чужие закроют,
Суровые люди в могилу зароют,
Схоронят в лесу у кудрявой березы…
Лес темный, навей мне желанные грезы…
Пред смертью пусть снится мне жизнь прожитая,
И радость, и счастье, и дева младая…
Пусть та, о которой душа вся изныла,
Которую больше чем Бога любила,
Во сне улыбаясь протянет мне руки
И скажет: «Люблю я». Забуду все муки,
И буду я счастлив и мыслью одною,
Все полной о милой, расстанусь с землею
Тогда я без горя, и страха и муки!..
Все тихо в темнице! В ней скорбные звуки
Затихли, замолкли… Знать узник несчастный
В последний раз грезит о деве прекрасной.
Тихо все спят в лучезарном сиянии,
Веет вокруг безмятежною волею…
Пусть же иссякнут все слезы страдания,
Все примирится с злосчастною долею.

* * *

Я мало пью, за то к вину
Воды во век не примешаю,
Люблю одну и за одну
Всю чашу жизни осушаю!

* * *

Ночь темна, Все тихо в поле,
Лес совсем не шелестит,
Лишь зарница в синем небе
Ослепительно блестит.
Ярко вспыхнув в отдаленье,
Всю окрестность озарит,
Так и ждешь, что чрез мгновенье
Гором могучий загремит.
Но напрасно. Без движенья
Замер воздух, будто спит,
То грозы лишь отраженье,
Что теперь вдали шумит.
Ночь темна. Мне грудь сжимает
Непонятная тоска,
И безмолвье нарушает
Стрекотанье лишь сверчка.
Страстно хочется забвенья.
Но, увы, не можешь спать;
Нет о прошлом сожаленья
И не хочется мечтать.
Ждешь чего-то, хочешь что-то,
На глазах дрожит слеза;
Но все то же, это только
Отраженная гроза!


* * *

Песня эгоиста

Зачем я не ветер? Я поднял бы бури,
Несясь ураганом, шумел над землей
И, черныя тучи нося по лазури,
Весь мир бы разрушил могучей грозой.
Зачем я не дева? Красою блистая,
Я б стала богаче владык и царей
И всем отдаваясь, в объятьях сжимая,
Душила до смерти бездушных людей.

* * *

Ноктюрн

Ночь тиха, ночь ясна,
Светит в небе луна,
И звучнее, звучней
Все поет соловей.
Он про радость, любовь
Гимн поет красоте
И в ночной темноте
Загорится пусть кровь.
Поцелуи любви
Будут пусть горячей
И поют соловьи
Всей звучней и звучней!..

* * *

В Гефсиманском саду

Как ночь тиха. Как небо ясно…
Уступом вниз спускался сад…
Аллея смокв в нем так прекрасна…
Струят так розы аромат…
Порой внизу в туманной дали
Блестели в городе огни.
Часы зловещие бежали…
Заснули крепко рыбари.
А Он, Глашатый истин света;
Глашатый мира и любви,
Учитель кроткий Назарета,
К Отцу молитвы шлет Свои.
Перед Отцом Сын вечной славы
В молитвах душу изливал
И пот с чела его кровавый
По каплям в землю ниспадал.
Толпа несметная близь сада
Шумела глухо и ждала.
Вошел предатель за ограду
И вслед за ним толпа вошла.
И совершилось преступленье,
Какого мир еще не знал,
Из-за корысти, в озлобленье
Иуда Господа предал.

* * *

10-е апреля 1901 года

Уже за полночь. Спит столица…
Один стою я над Невой
И дней минувших вереница
Вмиг воскресает предо мной!
Все дни тоски и озлобленья,
Неправых дел и лживых грез
Страданий, горя и сомненья,
Надежд обманутых и слез;
Все то, чем сердце волновалось,
К чему рвалась душа моя,
Когда любилось и прощалось,
И сам другим когда был я,
Все, все, воскресло предо мною!..
Пятнадцать лет тому назад
Стоял я так же над Невою,
Другими чувствами объят,
Тогда не знал продажной ласки
Боготворил я красоту
И верил я – не только в сказке,
Найти возможно правоту…
Омой меня твоей волною
Нева, волшебница моя,
Пусть с обновленною душою
На новый путь вступаю я!
Пусть вновь проснется вдохновенье,
Зажжется в сердце вновь любовь,
Исчезнут мрачные сомненья
И возрожусь я к жизни вновь.
Вновь катишь волны голубыя
Ты предо мной, моя река…
Проснулись силы молодыя
И гаснут злоба и тоска.

* * *

И вновь опять разбитый лед
Невой взволнованной идет,
Напоминая о весне –
Конец покою и зиме!
В душе взволнованной опять
Вновь стали грезы оживать
И тает лед в груди моей,
Огнь загорается в крови
И сердце бьется вновь сильней
Для упованья и любви.

* * *

Зеленеют поля,
Лес покрылся листвой,
И счастлив снова я
Обновленной душой…
Зацветут вновь цветы,
Запоет соловей;
Вновь проснулись мечты,
Бьется сердце сильней.
Я готов вновь страдать,
Жить мечтою одной:
Будет время, опять
Я увижусь с Невой!..

* * *

Себя считая господами
И властелинами земли,
Мы женщин сделали рабами
И на бесправье обрекли,
Но красотой нас покоряя,
Над нами женщина царит
И мир, того не сознавая,
У ног рабы своей лежит.

* * *

Жизнь *)

Детство: няни сказки
В детской вечерком,
Поцелуй и ласки
Мамы перед сном.
Юность: грезы, сказки,
Сказки о любви,
Дев красавиц ласки,
Жар страстей в крови.
В старости за ласки
Внучек и внучат
Сказыванье сказки
Ночи, дни подряд.
_____________
*) Стихотворение из одних имен существительных.

* * *
Гитана
(Испанский мотив).

Идет по берегу Гитана
- «Гитана, милая, Постой!
Красив, богат мой древний замок;
Пойдем туда, пойдем со мной!».
- «Я молода. Люблю я волю
И насладится и любить;
Я не пойду к тебе неволю,
Я не хочу в неволе жить».
- «Но ты бедна, а я за ласки
Лишь чистым золотом плачу;
Ты будешь жить как фея в сказке,
Я всю тебя озолчу».
- «Мне не нужны твои наряды,
Не нужно золото твое
И за богатства всей Гренады
Не купишь сердце ты мое!».

* * *
Я ехал… Повсюду поля обнажились,
Кой где лишь местами слой снега белел.
Уснувшия силы опять пробудились
И голос надежды вновь властно запел:
Смотри в предвкушенье своей красоты
Природа ликует, что все зацветет;
И снова проснулися в сердце мечты
И счастью поверя, любви оно ждет…

Орфография и пунктуация публикаций XIX - начала XX веков сохранены.


1863 год. Стихи уфимского кафедрального протоиерея Владимира Владиславлева.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
До начала XX века, в Уфе и губернии было только два периодических издания – печатавшиеся в Уфе «Оренбургские губернские ведомости» (с 1860-х годов «Уфимские губернские ведомости»), и небольшой журнал «Уфимские епархиальные ведомости», с 1879 года выходивший два раза в месяц. В нем существовал неофициальный отдел, в котором печатались небольшие исторические очерки и зарисовки, воспоминания, а так же литературные опыты духовенства.
Так, в первый же год издания «Уфимских епархиальных ведомостей», в трех номерах (18, 19 и 20-м) были опубликована большая поэма, умершего в 1877 году уфимского кафедрального протоиерея Владимира Федоровича Владиславлева. Это был один из самых уважаемых и образованных уфимских пастырей. Владимир Владиславлев родился в 1819 году во Владимирской губернии в семье священника. После окончания Киевской духовной академии, в 1843 году был назначен профессором словесности в Уфимскую духовную семинарию, в 1847 г. посвящен в сан священника, через год в сан протоиерея, а с 1855 г. и до своей кончины являлся протоиереем уфимского кафедрального Воскресенского собора. Его очень любили и уважали в Уфе, отпевание о. Владимира соборе и погребение проходило при громадном стечении народа, и немалое место среди пришедших занимали воспитанники Духовной семинарии и Мужской гимназии, в которой он был законоучителем более 30 лет.
Владимир Федорович Владиславлев был не только преподавателем словесности в начале своей службы в Уфе, но, несомненно, обладал и литературным талантом. Именно он составил первое по времени сказание об уфимской святыне - чудотворной Богородско-Уфимской иконе Божией Матери, которое было издано в 1870 году отдельной книжкой. Из других литературных сочинений о. Владимира Владиславлева сохранились только его поэтические воспоминания. Так как стихотворный текст был снабжен примечаниями самого автора, скорее всего это была не просто домашняя рукопись, а о. Владимир подготовил ее к изданию, которое состоялось уже после его кончины.


Воспоминания уфимского кафедрального протоиерея
Владимира Феодоровича Владиславлева из своей жизни.

Не шутка это, нет, друзья!
Правдива летопись моя.
Вместо эпиграфа.
I
В селе казенном, не богатом,
В семье не мудрой, простодушной,
На свет родился я щедушный...1;
С утра до вечера кричал,
И в день раз десять умирал2.
Но если суждено тебе судьбою
Сей мир порадовать собою,-
Хворай, как хочешь, не умрешь, -
Болезни все перенесешь…
Мне после тетка говорила,
Что мать сестру3 еще родила,
Такую ж хворую, как я; -
И тем окончилась семья4.
Родная вскоре простудилась, -
И вскоре с жизнию простилась5…
Но мы малютки-сироты
Не помнили ея черты…
Отец чахотку6 нажил вскоре,
И десять лет в тоске и горе
Томился, таял и угас, -
Без всяких средств7 оставив нас…

II
У нас был дед – священник хилый8.
Последния он тратил силы
В борьбе с гнетущею нуждой…
Как скудно жил он, Боже мой!
(Один князь, родом знаменитый,
Дал старику приют забытый, -
Кормил от княжеских щедрот)9.
Оплакав сына10, нас сирот
Он взял к себе на хлеб убогий;
К себе умеренный и строгий,
Умел он баловать детей,
Как мог при скудности своей…
Призвав с небес благословенье,
Он первый книжное ученье
Сестре и мне передавал,
Училъ всему, что только знал11.
(А знаньем не набил он руку;
Он только слышал про науку, -
Сам в школах не был; в старину
Бывало - не чета ему -
Латыни скучной не терпели
И в скучных школах не сидели).

III
У деда дочь была. Она12
Осталась девой, с ним жила;
Свою пожертвовала младость,
Чтобы отца покоить старость;
С прекрасной, любящей душой,-
Была нам матерью родной...
Назвав детьми нас от купели,
Она почти от колыбели
Взяла к себе меня с сестрой...
Потом смерть матери родной
Нас ей вполне усыновила...
Как нас лелеяла, любила!.
За то и мы платили ей
Любовью пламенной детей...
Она и дед.... мы в них имели
Отца и мать, и - не скорбели,
Что Бог отнял у нас родных;
Все наше счастье было в них...
Они, бывало, улыбаясь,
И нашей лаской утешаясь,
Мечтали, в старости своей,
Увидеть счастье наших дней.
И долго старцы толковали,
И много сладкаго мечтали...
О юные года мои!
О радостей святые дни!
Мелькнули вы как сновиденье,
Прошли, как светлое виденье...
Измят я жизнью и борьбой;
Шумели бури надо мной;
Могилы горестных утрат
О жертвах многих говорят;
Хладеет кровь, слабеютъ сиды
И краток путь мой до могилы:
Но и теперь трепещет грудь,
Когда удастся заглянуть
Среди забот, иной порою,
Еще послушною мечтою,
В тот светлый, незабвенный рай,-
В далекий юношеский край...
Какое здесь очарованье!
Какая ясность, обаянье!
Какая свежесть чувствъ и дум,
Наивность жизни, ясный ум!..
Здесь небо кажется другое, -
Неизменимо голубое,
Без бурь, туманов, облаков...
Зеленая кайма лесов,
Луга с прекрасными цветами,
Сады с румяными плодами,
В тени журчащий ручеек,
И ярко золотая нива -
Все дышет прелестью, все диво!..
И люди кажутся не те;
Живут в безпечной простоте,
Глядят с улыбкой нежнымъ взором
Пленяют сладким разговором;
Со всеми дружба и любовь13...

V
Бывало раннею весною,
Еще туманы над землею,
Бежишь в сорочке и босой
На ближний луг; вот солнца зной
Одел его травой, цветами.
Прибег, - и жадными руками
Срываешь травку и цветокъ,
Любуешься и вьеш венок,
Кладеш на детскую головку;
То ловиш Божию коровку;
То смотриш, как ползет червяк,
Казявка, муравей, светляк,
Лепечешь с ними, как с друзьями...
А воздух свежими струями
Тебя ласкает и живит...
Вот тихо бабочка летит,
Порхая низко над цветами,
Иль вьется над тобой кругами,-
Кружишься, ловишь и кричишь,-
И, нарезвившись, в дом бежишь...
Или когда земля ручьями
Вся обольется,...
Как утерпеть, чтоб не бежать
Свое искусство показать
Устроить из камней плотину,
Навоз расчистить, или тину,
Иль слить ручьи въ один проток,
Иль дать ручью желанный ток...
И сколько тут труда, заботы,
И удовольствий и работы!..

VI
Как в жизни юность, так весна -
Пора веселостей одна.
Работы сельские - отрада,
И молодежь имъ очень рада...
То пряжу, то холсты белить,
Копать и рыться и садить;
Повсюду песни раздаются.
И шумно хороводы вьются
Перед вечернею порой,
Когда стада идутъ домой...
На крик баранов круторогих
Толпа мальчишек босоногих
На встречу с прутьями бежит,
Пугаетъ стадо и кричит...
И крик и брань, коров мычанье,
И смех и топот и блеянье -
В концерт нестройный все слилось,
Явилось вдруг и - пронеслось....
Не такъ ли в жизни нашей младость,
Ее порывы, чувства, радость,
Вся декорация страстей,
Мелькая пестротой своей
Какъ здесь, нестройными рядами
Промчится быстро перед нами?..

VII.
Вотъ лето знойное идет,
Пора тяжелая работ.
Но для меня, в сиротской доле,
Не страшно было летом поле.
В версте от нашего села
Деревня с рощею была,
И к ней - прекрасная аллея -
Скучающих бояр затея,-
За рощей маленькій лесок
Шел с версту, две ли на восток;
За ним на север через поле
Чернел верст на сорок иль боле
Дремучий бор - краса лесов,
Приют зверей, родник грибов.
Мне роща нравилась другая
По местности: гора крутая, -
В полугоре былъ ключ живой,
С часовнею над ним святой, -
И тут поляна полукругом,
Где часто сиживал я с другом.
Внизу ручей, - и за ручьем
Опять идет крутой подъем.
Сюда-то в праздники весною
Вся молодеж спешит гурьбою
Веселый хоровод водить
И родникову воду пить.
Бывало раннею порою
Беру корзиночку с собою
И хлеба черного кусок, -
Иду - один, иль с кем - въ лесок.
И набродившись на привольи,
И накричавшись на раздольи,
Грибов иль ягод приношу,-
И – так - все лето провожу.
Когда же с дедом мы ходили, -
Душицу, зверобой косили, -
И, высушив, пивали чай.
Мы не слыхали про Китай...

VIII
И осенью была забота, -
Своя осенняя работа.
Ни огородов, ни садов,
Ни фруктов разныхъ, ни плодов
Заморских стран мы не имели;
Едвали б есть - то их сумели!.
Но вот, что Бог родил для всех,-
Мы брали с родостью: орех,
Наш русский виноград - рябину,
Бруснику, клюкву и калину...
Спешили собирать в запас, -
И это радовало нас...
Когда же на дворе дождливо,
А на душе темно, тоскливо:
Береш Псалтырь, иль Часослов, -
Иль жития Святых отцов, -
И погружаешься весь в чтенье,
И в нем находишь развлеченье.
Хоть мы и жили близь Москвы,
Верст меньше ста; но головы
Своей не мучили питаньем,
Людей незнаемых мараньем. –
Случалось, впрочем, грамотеи
Крылова дедушки затеи
Нам привозили ночитать
Чтоб после; к случаю сказать:
“Какой - то есть Крылов забавный, -
Заставилъ говорить жука,
Собаку, волка, червяка”.


IX.
А что мы делали зимою?..
Сидели дома, иль порою, -
Когда теплей, - катали снег,
Или устроивали бег
С горы высокой, или низкой, -
Смотря по местности, где близко,
В салазках, лодках, на скамьях,
Кто посмелее, - на ногах.
В дому ж не мало дел находиш:
На тальку пряжу переводиш,
Лучину колеш для светца,
Крандашик точиш из свинца, -
То пишеш пропись - изреченье, -
Что – “свет для юношей ученье”...
Столяр чрез сени с нами жил,
Пилил и резалъ и стружил,
Давал мне разных безделушек;
Из них наделал я игрушек
И строил церкви, города –
Без дела не был никогда!..
Любил я очень вечеринки,
Когда сходились в посиделки
Старух пять - шесть, иль молодых.
Мне было любо слушать их...
Вокругъ светца усевшись чинно,
Бывало в вечер очень длинный
За пряжей много говорят -
Про сны, гаданья, про телят,
О кладах, леших, о соленьях,
О всем, что говорят в селеньях...
И ловишь жадно на лету
Рассказа каждую черту.
Внимая полною душою,
Как будто жизнию двойною
Тогда с героями живешь
И до полночи не заснешь...
Вот вам отчет в моих занятьях!
Оне пусты в твоих понятьях,
Рожденный в высшей сфере, друг.
Не спорю. Каждому свой круг
Бог дал. Но я, - вполне счастливый, -
Был сын природы не фальшивый;
В ее объятиях окреп;
И если разумом был слеп, -
Душе покуда не вредило.
Что выше сил ростет, - то хило!

X
Вот год десятый наступил;
И наш ареопаг решил
Мне в школу скоро отправляться,
Быть может там и оставаться.
Настал гульбе моей предел...
Отец задумчиво глядел,
За дело взялся осторожно, -
(Судьбой детей шутить не должно),
Меня сначала испытал;
Открылось: я писал, читал,
Из дедушкиных извлечений
Знал до ста изречений,
Вокабулов десятка два,
По гречески читалъ едва...
Еще бы надо поучиться. -
Нельзя! Закон велит явиться.
При разставаньи - сколько слез,
Тоски и горя перенесъ, -
И вспомнить страшно! Уж дорогой
Я успокоился немного.
Вот город. Здесь нам был родня
Сановник важный для меня,
Правдивый, честный, благородный.
Он дал совет нам превосходный, -
Исполнить в точности закон, -
Воздать начальнику поклон,
Меня подвергнуть испытанью...
Явились...

XI
И вот отрадное явленье!
У всех явилось убежденье,
Что я отлично даровитъ,
Что я достаточно развитъ...
Начальник же от умиленья,
И в духе горнего прозренья,
Отца фамилью изменил, -
Покров во славу обратилъ.
Чтоб дарованья созревали, -
Билет охотно на год дали,
Учиться дома, не шалить,
К экзамену готовымъ быть...
Но дали мне билетъ напрасно.
В конце июня стало ясно,
Что год погиб в пучине зол,
Что ждетъ гуляку зол глагол...
Однако добрый мой родитель, -
Больной и слабый попечитель, -
Кой что дорогой мне сказал:
Иное сам я прочитал, -
И помня опыт, не робели,
Копить познание умели;
К богам сходили на Парнас,
Потом явились смело в класс,
Экзаменъ громко, бойко сдали, -
И снова отпуск на год взяли...

ХII
Но я ошибся в этот раз.
Прошло два месяца, - приказ
Явился строгий и суровый, -
Готовиться к разлуке новой...
Отец нашел, что он - больной
Не может справиться со мной,
И время шло в одном гуляньи,
В пустых забавах и играньи, -
И так решил мне в школе быть,
Как воину в полках служить!..
Фому косого подрядили, -
И снова в путь благословили...
Ох, памятен мне этот путь!
Он должен был перевернуть
Всю жизнь мою, все, убежденья,
Понятья, взгляды, увлеченья…
Войти я должен в мир иной –
В замкнутый, ложный и пустой...
Не скоро свежею душою.
Я с новой свыкнуяся средою.
Да, тина жизни в добрый час
Не скоро втягивает нас...
Но есть гнетущая неволя,
Против которой наша воля
Идти безсильна на пролом,
Когда господствуют кругом
Насмешки, брань, толчки, побои;
И где те славные герои,
Которым удалось не пасть?..
Но школа - жизни только часть.
Взгляните выше - на чертоги,
Где действуют земные боги, -
Как современный человек
Живет в наш просвещенный векъ…
И здесь - общественное мненье
Не есть ли кодекс, уложенье?..
Прошло ученье, - в отчий дом
Явился я другим бойцом, -
Отважным, смелым и хвастливым,
Завистливым, надменным, лживым,
Всю мудрость школы в ход пустил
И всех мальчишек удивил...

ХIII
Известны многим заведенья,
Где тратят время на ученье
“Отсель до этого”. - Блажен,
Кто помнить силой одарен.
Слова учить - легко давалось, -
А что в словах не понималось, -
Не наша в том была вина;
Того хотела старина!
Учители - уж говорить - ли?
По траурной канве - уж шить - ли?..
Иной, как Пифия сказал, -
Понял - ли кто, иль не понял, -
Младое племя виновато;
Что было сказано, то свято!
Другой совсем не толковал,
Одинъ хорош бы, да суровый,
За вещь пустую бить готовый,
Вселял тебе один лишь страх...
Не радость быть в его руках!
К тому ж давал уроков много
И требовал ответа строго...
А впрочем развивались мы;
И наши детские умы
И Рим и Грецию узнали
И их творенья разбирали...
Какое ж чувство вынес я
Из школьной сферы бытия?
Клянусь, друзья, лучем денницы, -
Как будто вышел из темницы!
Механики свинцовый гнет
И ум и волю страшно жмет...
А вечный страх, а брань, угрозы, -
А эти ликторы и лозы?..
О Господи! Прости слепцам
За то добро, что дали намъ!..

XIV
Вот город перед нами,
С церквами, лавками, домами,
Стоит картинно на горе,
При исторической реке.
Начав с ближайшего квартала,
Мы осмотрели все сначала,
Потом храм мудрости нашли,
И сдать экзамен, свой вошли.
В сравненьи с школой это зданье –
Дворец, - художника созданье!..
Особенно обширный зал
Собой невольно поражал
Мои все тешило здесь взоры -
Окошки, люстра, двери, хоры,
Кафедра, стульев рядъ и столъ,
Сукном покрытый, даже пол...
По обе стороны рядами
Стояли парты со скамьями.
Мы - рекруты из разных школ
Сидели чинно. Вдруг вошел
Начальник с грозными очами;
За ним же на расправу с нами, -
Шел тихо массою густой
Наставников различных строй.
Уселись все после молитвы, -
И вот открылось поле битвы...
Глядел я зорко на судей, -
Ну, - наши были сверепей...
А здесь так кротко говорили,
Так ласковы, любезны были.
Лиш двое были не добры;
Слова их колки и грубы,
Сердитые бросали взоры
И заводили с нами споры.
Боялся крепко за себя,
Чтоб к этим не попался я.
Но дело кончилось счастливо
Хоть отвечал и боязливо.
Ведь здесь для насъ девятый вал, -
Кто паном стал, а кто пропал..
Но вотъ конец, - спектакль закрылся
И я в квартиру возвратился…

XV
Опять другая жизнь пошла, -
Тиха, разумна и светла.
Уж я был круглым сиротою,
Отца лишились мы зимою.
Его мне было очень жаль,
В душе жила еще печаль;
Сестра у дедушки осталась,
И рукодельем занималась.
Я здесь тужил о них не раз;
Но время скоро лечитъ нас!
Разнообразныя занятья,
О всем серьезныя понятья,
Научной жизни новый склад,
С привычной жизнию разлад,
Тоску совсемъ изгнали вон,
Как страшный и тяжелый сон...
В годах тридцатых – так - в начале,-
И в третьем, помнится, - недале,
Для бедняков купили дом, -
И я - был первым бурсаком.
Здесь миръ особенный открылся,
Порядок строгий появился;
Прилежным, скромным был привет,
Вниманье, ласка и почет,
Властей такое предпочтенье
Зажгло во мне святое рвенье
Над одноклассников толпой
Стать выше целой головой...
Но - подготовлен был я, мало;
И дело туго шло. сначала;
Что было сил трудиться стал,
И небросал мой идеалъ.
Я разжигал себя сравненьем;
Трудом, упорством и терпеньем
Достиг сознанья наконец,
Что не лишил меня Творец
Прекрасных сильных дарований,
Что я могу достигнуть знаний...
И с каждым днем, как у орла,
Во мне уверенность росла.

ХVI
Что мне сказать о заведеньи,
Среде, наставниках, ученьи?
Мой снисходителен контроль.
И в солнце пятна - есть...
Об этом писано не разъ
Печатно, гласно, напоказ...
Но как ученье ни рутинно,
Нашлись же личности у нас,
В которых разум не погас;
От Формы сущность отличали,
Здоровой пищи вкус познали,
Умели букву обойти
И смысл явлениям найти.
Хвала вам, мужи развитые,
Хвала, вожди передовые!
Вы не слыхали про прогресс,
Но благородно доказали,
Что жизн вы здраво понимали,
И ваши честные труды
Явили добрые плоды!..
Вниманьем вашим ободренный,
Живым участьем окрыленный,
За путеводною звездой
И я пошел прямой тропой.

ХVII
Меж тум, как пылкою душой,
Искал я мудрости одной,
Судьба сестры, моей свершилась.
Звезда счастливая явилась;
Нашелся избранный женихъ.
С любовью обручили их.
Бог сжалился над сиротою;
Скоропостижно - той порою
Священник умер в том селе,
Где родина сестре и мне,
Где наши первые развились силы,
Где дорогия нам могилы.
Едва минуло ей шестнадцать лет,
Лишь распустилася она, какъ цвет,
Как Бог ей дал село родное,
Как бы в награду за былое...
Какую милость для сирот
Явил нежданно Бог щедрот!
Как наши старцы были рады!
Они нечаяли отрады
Устроить участь сироты;
Теперь сбылися их мечты.
С какою радостью спешили,
С какою лаской торопили
Нашить приданое скорей!..
И вот через немного дней
Союз желанный совершился.
Но я тогда в отсутствии томился;
Меня не видела сестра;
У насъ была учебная пора.
Но для меня пришел таки конец ученья.
Я мог уже оставить заведенье;
И даже жребий падалъ мне
С сестрою жить въ одномъ селе...
Конечно старики хотели,
Чтоб я стремился к этой цели,
Чтоб им за горькие труды
Пожать спокойствия плоды,
Жить на свободе и обильно...
Да, искушенье было, сильно!
Но я решился, устоял,
Открыв им свой заветный идеал;
Они заметно потужили, -
Но в дальний путь благословили...

XVIII
Прощай навек родной приют!
Мечты кипучие влекут
Меня, чтоб кончить воспитанье,
Исполнить давнее желанье,
В столицу древнюю отцов,
Под сень евященную святых гробов,
Где жили Божьи человеки,
Где веры нашей колыбель,
Святая прадедов купель...
С какою жаждой молодою,
С какою верою живою,
Я в край далекий полетел!
Москву хоть видел, не смотрел.
Орел и Тула, - да позвольте, -
Весь путь описывать – увольте…
Я только ехал, не смотрел,
Да и смотреть – что не умел!
Одно мне помнится явленье, -
Тепла и ветра измененье.
Лишь въехали в Украину мы,
И показалися волы,
Костюм, наречие – другие,
И степи ровные, прямые;
Пахнуло воздухом другим,
Теплом чарующим, живым…
И небо сделалось синее,
И ночи темные теплее…
Повсюду множество плодов –
Арбузов, дынь и огурцов.
Как жизнь привольна и легка
Под теплым небом казака!
Вот мчатся кони ближе, ближе…
К горам спускаются все ниже…
Широкой лентой средь полян
Сверкнул наш русский Иордан;
И вот столица древней славы –
Наш чудный Киев златоглавый!

XIX
И так о чем назад лет пять
Не смел я и во сне мечтать, -
Своими вижу я очами…
Нельзя и выразить словами,
В каком восторге плавал я,
Как сильно билась грудь моя...
Событью сладкому не верил,
Что путь далекий я намерил;
И думалось невольно мне,
Что Киев вижу я во сне...
Но мой ямщик остановился,—
И я у зданий очутился...
Вот он, Российский нашъ Парнас, -
Рассадник мудрости у нас!
Здесь жили славные витии.
Высокие сыны России;
Быть в списке с ними наравне
Хотелось всей душой и мне!
С другими кончив представленье,
Мы попросили позволенье Святыню Киева почтить,
Места святыя обходить.
С какиъ сердечным умиленьем
И духа трепетным смущеньем,
С молитвою в устах своихъ,
Касался я мощей святыхъ.
Во мраке днем и со свечами
Я робко грешными очами
Взирал на сонм нетленныхъ тел
И дух мой верою горел,
Просил у них благословенья
На высший подвиг просвещенья,
И из пещер на свет дневной
Я вышел с свежею душой...
Красны обители святыя!
И в них святыни дорогие,
В бедах молитвенный оплот.
Недаром к ним иарод идет
Из всех краев Руси безмерной;
Паломник церкви правоверной
От треволнений и забот
Здес утешенье обретет,
Насытит душу чудесами
И освежит ее слезами...

XX
Доколе все не собрались,
Осмотром улиц занялись.
Но вотъ назначены собранья, -
И началися испытанья.
Смутились юные умы,
И страху поддалися мы.
Ведь вот со многими случалось прежде –
Экзамен изменял надежде;
И с униженьем и стыдом
Они печально возвращались в дом...
Недели две шли испытанья;
Явили опыты познания
Мы на бумаге, на словах,
Во всех науках, языках...
Неделя страха, - вдруг решенье..
Я принят - радость, восхищенье!
Теперь я киевский студентъ, -
Лестнейший для меня патент!
Когда тревоги отлетели,
От нас посланья полетели
К друзьям, наставникам, родным,
Где с жаром возвещали им,
Высокопарными словами,
О всем, о всем, что было с нами...
Затем обычной чередой
Пошла наука в ход живой –
Но здесь со всею полнотою
Обширным взглядом, глубиною…
С восторгом ум мой созерцал
Науки светлой идеал,
Ее обширные отделы,
Живую связь частей, пределы,
И ту высокость бытия,
До коей дух развил себя.
И я доволен был собою,
Что перед истиной святою
Заставил замолчать расчет,
Родную связь и пылкость лет.

XXI
Теперь пора мне оглянуться
С кем в этот раз судьба столкнуться
Меня в край дальний привела,
С какими лицами свела.
Десятков семь людей развитых,
Разумных, юных, даровитых, -
Вот наш студенческий кружок, -
Товарищи на долгий срок!..
Хотя мы все – сыны России;
Но были разные стихии
В характерах и племенах,
В крови, в сложенье и речах.
За сладкими плодами знанья
Различные явились званья:
Вот простодушный сибиряк;
С улыбкой хитрою поляк,
Бессильной злобою пылая;
С Кавказа – пламенного края
С горячей кровию грузин;
С сонливой важностью литвин,
Толкующий о древнем праве
И о погибшей давней славе.
Вот бывший, скромный с виду униат, -
На деле жалкий пустосвят,
Как Сикст, накинувший смиренье,
Чтобы найти ключи правленья.
Размашистый великоросс, -
И даровитый малоросс,
Ленивый, вспыльчивый, лукавый,
Искатель должностей и славы.
Вот Бессарабия, Херсон,
И море Черное и Дон,
Здесь представителей имели, -
И все к одной стремились цели…

XXII
Казалось трудным в первый раз
Одну семью сплотить из нас;
Но общность дела, помещенья,
И здравый смысл и уваженье
К тому, что свято чтит народ, -
Что отличает племя, род, -
Не знавшее измен доверье,
Лета и близость отношений,
Услуга, помощь, общий труд –
К сближенью скорому ведут…
И точно, - не прошло полгода,
Как из различного народа
Окрепла добрая семья, -
И мы, друг друга полюбя, -
Зажили искренно, согласно.
И физика толкует ясно,
Что разнородныя тела
Соединяются всегда...
И так довольные наукой,
Доверья общего порукой,
Среди украинских щедрот,
Очаровательных красот,
Мы мирно время проводили,
Учиться мудрости спешили...
Для дела время коротко:
И не видали, как оно
Три года слишком пробежало,
И к окончанью близко стало.
Нельзя сказать, чтобы всегда
Была натянута струна...
Весенней, летнею порою
Природой жили мы одною...
Да и природа - что за диво!
Чтоб описать красноречиво, -
Мне нужно Гоголя перо;
Мое же слабо, неостро.

XXIII
В последний год заботы много.
Все мы внимательно и строго
Уселись за последний трудъ, -
Что диссертацией зовут...
Явились книги, фолианты
Брошюры, глоссы, варианты;
И все источники науки
Переходили в наши руки
Из библиотеки богатой
Библиотекарь тароватый
Был рад проветрить свой архив
В периодический отлив...
Большие шкафы опустели
И вольным ветром освежели…
Прощай природа до поры!
В работу погрузились мы.
Шла репетиция, и дело
У всехъ к экзаменам поспело;
Осталось сдать их, и потом
Ученый получить диплом!
И вот экзамены мы сдали, -
И назначенья ожидали.
Куда идти нам в новый мир
Носить учительский мундир...
Мне в долю выпал край суровый.
В истории - глухой и новый...
Что делать? Надо было жить;
За нами хлебу не ходить...
Забыли вы друзья, как с вами
Я разставался со слезами...
С какой печалью и тоской
Прощался, Киевъ, я с тобой!..

XXIV
В таком печальном настроеньи
Одно мне было утешенье, -
Чрез край родной лежал мой путь.
Еще привел Бог заглянуть
Раз в жизни мне в село родное,
И вспомнить милое былое...
Нежданый гость в краю родном,
С любовью принят былъ я в дом
И зятем добрым и сестрою.
Обняв их с трепетной душою,
С неделю я гостил у них
Средь удовольствий ласк родных…
Рассказ явился за рассказом,
И каждому хотелось разом
В словах поспешных передать,
Что мы успели испытать.
Но радуясь концу ученья,
Они боялись назначенья
Меня от них в далекий край, -
Опять печальное – прощай…
Они, как я, не раз мечтали
Друг к другу близко жить со мной, - и знали,
Что так случалось иногда.
Но мне не выпала судьба,
Как бы в отмщенье, в наказанье,
За прежнее мое желанье, -
Что бы в селе, где мог быть я, -
Товарищ заменил меня.
А я скитальческой судьбою
Навеки разлучен с сестрою…
Объехав с зятем всех родных,
Я деда не нашел в живых.
Два года он уж был в могиле!
Старушка тетка – в крепкой силе –
Была так рада мне, как мать,
Не преставала обнимать.
Но после краткого свиданья,
И сладких слов и обниманья
Пришла пора расстаться мне,
Отдать поклон родной стране.
В последний раз обняв могилы,
Родных, друзей, - тебе, край милый!
С тоской в душе благословил -
И – в путь далекий покатил!..
Вот я живу веленьем рока
В краю далекаго востока...
Уж двадцать лет прошли с тех пор
И я нередко грустный, взор
Бросаю в даль, где за горами
И за широкими реками
Лежит родная сторона...
Как часто снится мне она!..
И время длинными годами,
И жизнь с утратами, скорбями,
И многотрудной службы круг, -
И верный спутник мой и друг –
Тоски по ней не истребили…
Седины голову покрыли,
И не к лицу бы мне мечтать;
Но не могу себя сдержать,
Чтобы совсем уж не питать,
Как изгнанный Адам, о рае,
Тоскливых дум о милом крае...
И мне сладка моя печаль,
Когда, в заветнейшую даль
Украдкою бросаю взоры
Чрез темные леса и горы...
Как сильно бьется грудь моя,
Когда письмо читаю я,
Иль сам пищу, всегда, желая
К ним гостем быть роднаго края!..
Жена счастливее меня;
Ее увидела родня.
А я томлюсь одним желаньем,
И отдаленным упованьем.
Но веры не теряю я;
Придет пора и для меня -
Опять узреть поля родные;
Обнять могилы дорогие, -
И, - можетъ быть, - своей главой.
Лечь рядом с ними на покой?(*)..
1863 г. июня 2-го дня.

(*) Это желание не исполнилось; покойный о. протоиерей Владимир Феодорович Владиславлев скончался в Уфе 1877 г. 2 июня (примечание редакции «Уфимских епархиальных ведомостей»).

Владимирской губернии, Александровского уезда, село Констаитиновское. В нем две каменные церкви и два прихода. Одна церков Сретенская, при коей был священником мой отец, Феодоръ Николаевич Покровский; а другая Архангельская, при коей впоследствии священником определен мой зять, Александр Андреевич Смирнов.
2 Мне говорили, что я не раз был безнадежен для жизни. Сам я чуть помню, что весьма долгое время был слеп. В сильной степени проявившаяся золотуха покрыла сплошною корою и голову, и лице. Помню и чем лечили; мыли голову теплым квасом с смородинными; листьями.
3 Александра Федоровна по муже Смирнова.
4 Крестная мать говорила мне и жене моей, что прежде меня была рождена дочь Анастасия, умершая в младенчестве.
5 Мою мать звали Екатериной Петровной. Она была дочь диакона, какого-то села Московской губернии. И мать и дед мой были из Московской губернии. Последний из села Покровского; посему отец мой и носил фамилию Покровский. Отец моей матери однажды приезжал к отцу в гости и это я - чуть помню.
6 По ветхости дома, в котором родился я, и скончалась мать моя, отец хотел выстроить новый; готовил материал; однажды осенью поехал куда-то купить бревен; по какому-то обстоятельству должен был ночевать в поле. Платья теплого не было; жестоко простудился; стал кашлять; открылась чахотка, строгую диетою он продлил ее на несколько лет и умер 24 янв. 1831 г.
7 После отца остался дом, но его оценили очень низко – всего в 500 р. ассигнац. – деньги ничтожныя! Их я отдал сестре в приданое, а сам не воспользовался ничем. Когда я был в семинарии, прислали мне отцовы сереб. карманные часы, стоящие руб. 5 с.; да и те в бурсе у меня украли. После отца остался целый шкаф тетрадей, писанных по латыни. Он знаток был латыни и кончил курс в Вифанской семинарии в числе первых, по его словам. Ему очень хотелось поступить в Академию (это было при митрополите Платоне); но мой дед не пустил его и сдал ему свое место. До самой смерти своей отец горевал о том, что не дали ему продолжить науки.
8 Николай Феодорович – отец моего отца.
9 Князь Никита Сергеевичъ Долгорукий, владетель двух сел с деревнями - села Богородского, в 7-ми верстах от моей родины на запад, и Опарина, в 4 верстах от Богородского. В первом сел князь выстроил богадельный дом - для старух и устроил церковь при нем, чтобы служить ранние литургии во все праздники и постоянно в пятницу и субботу. Дед и был тут священником. Шло ему следующее жалованье от князя: в год 100 р. ассигн., в месяц ржаной муки два пуда, круп гречнев. 1/ 4пуда, капуста, огурцы, зимою дрова и лучина; также небольшая комната для жилья. Кажется еще по два руб. ассигн. на харч, т. е., говядину. Сначала - несколько летъ - онъ был один при храме; а когда сталъ очень хил и стар - был назначен к нему диакон из заштатных.
10 Дед был настолько еще в силах, что хотел до возраста моей сестры занять приход отца и с этою целию ездил к преосвященному Парфению, который был на кафедре Владимирской больше тридцати лет и знал хорошо все наше семейство. Как ни справедлива была просьба дедушки, - Владыка отказал. Это было по такому случаю. Дед в селе Богородском уже 10 лет жил и заслужил всеобщую любовь своею тихою, скромною жизнию. Князь знал это и ему жалко было расставься с моим дедом. Преосвященный Парфений был очень знаком с князем и для князя делал все, о чем его ни просили. По смерти отца, князь поспешил написать письмо к архиерею, в котором просил оставить у него деда, а сирот предоставить его попечению. Владыка не мог не чувствовать, что его просьба стесняла сирот и отнимала родное место без всякой причины. Тем не менее просьба князя была уважена. Впоследствии владыка сознавал несправедливость, - и когда открылось место священника в родном селе, поспешил утвердить его за сестрою и говорил моей крестной матери, что Бог поправил его ошибку, что ему было совестно, что он из угождения князю лишил места деда, который совершенно легко мог бы пробыть на месте шесть лет; а это и нужно было до совершеннолетия сестры. Вообще же преосв. Парфений оставил после себя всеобщую любовь и благодарность, особенно сирот. Он все меры употреблял устроять их, так что у него сироты были счастливее отцовских детей. Пример, один из бесчисленных, я с сестрою. Я был принят на казенное содержание и он был доволен, что я учился хорошо. Когда нужно было назначить меня вместе с другими в академию, и когда все мы, увлекаемые молодостию, мечтами о Петербурге, так что для разрешения нашего желания прибегли к жребию, кому куда Бог решит ехать; а нужно было послать двоих в Петербургскую, а двоих в Киевскую академии, - тогда жребий пал быть мне в Киевской академии. Это было в последних числах июня 1839 г. Преосвященный Парфений назначил свой выезд по епархии 1-го июля и призвал о. ректора семинарии, ныне (1863 г.) пермского архиепископа Неофита, чтобы узнать от него, какие ученики и в какую академию назначены. О. ректор пересказал о нашем спор и о жребии, - а преосвященный Парфений сказал ему относительно меня, что “воля Божия, указанная жребием, совершенно согласна с моею волею. Я хотел непременно послать его в Киев и без жребия и рад, что так случилось”. После этого мы, избранные, представлялись преосвященному, и он дал мам напутственное благословение и советы. Но вскоре приехал ревизор, ректор московской академии Филарет (Черниговский архиепископ) и хотел было меня оставить для Московской академии, но ему передали волю владыки и так. обр. я назначен в Киев.
11 Когда дед, при жизни отца, переселился в село Богородское, я не захотел отстать от него. Он привязал меня к себ ласкою. Бывало из гостей нам с сестрой непременно в кармане приносил орехов или пряников. Мне было около пяти лет, - и я помню это переселение. Мы приехали зимою и я жил постоянно с дедом, изредка ездил к отцу, то отец к нам. Сестра тоже приезжала гостить, но больше жила у отца. Сначала от скуки начал меня дед учит азбуке, и видя, что я понимаю скоро, занялся серьезно, - но ученье шло легко. После урока мне всегда давали гостинцы. Это поощряло мои успехи и я невидалъ на себе прута. Скоро часовник и псалтир были выучены; стали учиться писать и по латыни кое чему.
12 Анисья Николаевна, мне и сестре крестная мать. Она от первых дней нашей жизни взяла нас в свое попечение, и, так как мы не помнили родной матери, то постоянно и серьезно ее называли матерью. Много она перенесла из-за нас горя; со мной ездила в училище в Дмитрово и во Владимир; не раз бывала у архиерея Парфения и раз, по случаю отказа деду поступить на место моего отца, очень резко говорила со владыкой, который, однакож, называя ее постоянно Николаевной, нисколько не сердился на ее правду, в чем впоследствии, как замечено выше, и сам сознался. Анисья Николаевна была от природы очень остра; юмор ее, которого не сознавала она, сделал ее самой любимой гостьей. Нельзя, бывало, удержаться от хохоту когда она говорит и о серьезных делах. Она была редкий самородок юмора невинного.
13 Это не выдуманная мною идиллия. Я воспитался среди прекрасной местности и среди истинно добрых и простых людей. Прекрасная местность неизгладимо врезалась в мою память и теперь - легко рисуется пред моим воображением. Прекрасно расположенное село, окруженное со всех сторон рощами и лесом - на высоте, откуда виднеются многие села и деревни, производит сильное впечатление на душу, тем более на мою, от природы мягкую и впечатлительную. Где бы ни явилась картинная местность, -невольно волнует мою душу. Уфа, Владимир и в особенности Киев – занимают прекрасные местности. С киевских гор досыта налюбуешься окрестностями. Наша матушка Россия богата подобными ландшафтами. Таковы, между прочим, у нас и Уральские горы. Я был так счастлив, что проезжал мимо их с обеих сторон и пресекал в Златоуст. Сколько здесь великолепных картин, - и величественных и ужасных! Недаром Гумбольд восхищался Уральскими горами. Здесь у нас - своя Швейцария; жаль только, что наши русские, ища за границей изящного и тратя на чужих деньги, не хотят знать добра, которым богата наше любезное отечество. Но уж это в крови русских, которые живут чужим умом и восхищаются по чужому приказанию... Равно и люди, среди которых провел я детство и юность, имели на меня самое отрадное впечатление. Ко многим я был истинно привязан. По счастливому стечению обстоятельств, были в нашем селе прекрасные музыканты - остаток прихоти древних бояр, - был и очень искусный живописец, которые пробуждали мою душу и много содействовали к пониманию прекрасного в звуках и в искусствах. Нечего и говорить, что я особенно любил бывать у них. Кроме этого постоянная связь с Москвой и наплыв новостей всякого рода развивали мою любознательность и пробуждали жажду к познаниям и деятельности; а удаление от черных работ естественно помогало сосредоточиваться в самом себе и развивать ; внутренний мир мыслей и чувствований. Для нежного и пылкого сердца юноши эта школа жизни - хорошая школа; она скорее развивает его силы и, кроме того, снабжает идеалом, который делается меркой и целью жизни. Это я испытал на себе, и только одно это повлекло меня учиться более и более, и развиваться, тогда, как я имел, по сиротству, полную возможность, подобно другим многим, опошлиться в жизни и отупеть умственно и нравственно…

Уфа. Дом Костерина.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
«…Бесстыдный стиль – модерн»

Это сейчас модерн - архитектурный стиль, наиболее популярный в конце XIX - начале  XX века, представляется нам верхом гармонии и совершенства, но при его появлении многим он казался претенциозным, и даже неприличным. Смелость выразительных средств, не традиционность форм и архитектурных приемов, первоначально вызывали недоумение и насмешки публики.
Валерий Брюсов в стихотворении 1909 года «Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной…» писал:
…На месте флигельков восстали небоскребы,
И всюду запестрел бесстыдный стиль - модерн.


Так, что вполне возможно, именно так встретили уфимцы постройку примерно в 1912 году, богатым купцом хлебопромышленником Павлом Ивановичем Костериным своего особняка, на пересечении улиц Пушкинской и Александровской.  Причудливо орнаментированный фасад, украшенный лепными женскими головками (маскаронами), изображением сов, оскаленных львиных морд, растительным орнаментом был непривычен для провинциального обывателя. И вполне возможно, именно с тех времен берет свое начало одна из самых странных уфимских мифологем - что в этом здании находился публичный дом.
За время моих занятий краеведений, чего только не приходилось слышать по этому поводу. В доказательство былой «публичности» особняка  шли и дамочки на фасаде, и ночные жительницы - совы. Один молодой человек поведал, ни много, ни мало о том, что с этих балконов веселые девицы зазывали проезжавших мимо гусар.  Каких гусар? И куда это они направлялись? На завоевание Индии?  Таким странным образом, в некоторых горячих головах переплетаются обрывки информации, сцены из исторически мало достоверных фильмов («О бедном гусаре замолвите слово», например), ну и, конечно, собственные фантазии.
       На самом же деле, в таком небольшом провинциальном городе как Уфа начала XIX века, все было намного проще и намного скромнее.  Публичные дома существовали, но полулегально, в домишках на окраинах, и процветающими эти предприятия не были. В 1900-х годах для уменьшения распространения, тогда смертельно опасных венерических заболеваний, городская дума приняла решение выделить для домов терпимости специальный квартал на Сибирской улице (в районе перекрестка современных улиц Чернышевского и Мингажева). Были построены простые деревянные дома,  за обитательницами, а это были в основном полуграмотные крестьянские и мещанские женщины, был установлен постоянный медицинский надзор. Но затея, можно сказать, почти провалилась.  Стоит напомнить, что в 1890-х годах в Уфе было около 50 000 жителей, в 1910-х около 100 000. Для сравнения, 46 000 жителей насчитывается в современном Бирске. Так, что практически: все знали всех.   И поход чьего-то мужа или сына в «Камалейкины палаты» (названые по имени одно из содержателей – уфимского мещанина Камелетдина Ибатуллина), вряд ли оставался незамеченным.  В уфимских архивах я читала, направленные  в городскую думу заявления владельцев домов, о том, что, несмотря  на очень низкую плату за услуги, клиентов почти нет, они терпят убытки, и просят о расторжении договоров аренды. Несколько оживился бизнес лишь только с началом первой мировой войны. 
       И посему, где уж там, и на какие бы средства содержался  фешенебельный особняк в самом центре города, по соседству с домами самых известных уфимских богачей? Как-то один местный блогер, и на полном серьезе, писал о том, что в дореволюционные годы любой желающий уфимец, мог прийти в дом терпимости, выбрать девушку в шикарном наряде(?) и прийти с ней на бал.  Уфа в начале XX века, не была Парижем или Рио-де-Жанейро. И не только Уфа. Можно вспомнить о том, как жительница столицы - Анна Каренина, вызвала скандал в обществе, посмев прейти в театр после открытого ухода от мужа. Впрочем, в те времена, даже официально разведенная женщина, не могла прийти ни на бал, ни в театр, и перед ней закрывались двери всех приличных домов. Порядки в российском обществе тех времен были весьма строгими.  Но, как сказал в одном из своих афоризмов, писатель Айдар Хусаинов: «Уфимца ни в чем нельзя убедить». И, думается, этот странный миф продолжит свое существование.
Как правило, мифы и легенды появляются там, где отсутствует достоверная информация. А сведений о владельце особняка – Павле Ивановиче Костерине сохранилось очень немного. В интернете,  и из статьи в статью, кочуют одни и те же данные о том, что богатый самарский купец П.И.Костерин приехал в Уфу в 1890-х годах, и женился на дочери богатого и влиятельного уфимского купца, бывшего городского головы - Екатерине Поповой.
       Но, недавно, в Национальном архиве Республики Башкортостан, мне попалась метрическая запись об их бракосочетании, на самом деле, состоявшемся в октябре 1876 года, когда в Троицкой церкви, уфимский временный купец, 24-х летний Павел Иванович Костерин, венчался с 17-ти летней дочерью уфимского купца Павла Васильевича Попова – Екатериной. Сословное звание «временный купец» могло означать, что П.И.Костерин вел деятельность в нашем городе от имени своего отца – самарского купца. Но в 1878 году в метрической записи о рождении сына Николая, Павел Иванович указан уже уфимским купцом. Более 25-ти лет П.И. Костерин не являлся владельцем какого-либо дома в Уфе, вероятно, все средства шли на развитие и упрочение дела. И только в 1901 году, к этому времени уже крупнейший в нашем крае хлеботорговец хлебопромышленник,  он приобретает усадебное место на углу улиц Пушкинской и Александровской. Уфимский историк М.И. Роднов установил, что Павел Иванович Костерин умер в 1913 году, вскоре после строительства своего нового дома, а его супруга Екатерина Павловна скончалась в 1914. После смерти родителей, в особняке на Пушкинской жили два их сына: уфимский купец Сергей Павлович Костерин и капитан судов внутреннего плавания Михаил Павлович Костерин. Вплоть до 1917 года они, а так же еще четыре брата и сестра были совладельцами «Торгово-промышленного товарищества на паях П.И. Костерина наследники».
Если внешний облик особняка Костерина хорошо известен всем уфимцам, то его внутренняя отделка является мало доступной для осмотра, так как в здании расположена Башкортостанская таможня. В прошлом году по заданию редакции «Истоков» мне удалось увидеть интерьеры этого дома. Я ожидала увидеть характерные для модерна причудливые витые лестницы, необычную планировку помещений. Но внутренняя отделка здания оказался не такой великолепной, как внешняя. В залах выходящих окнами на современные улицы Пушкина и Карла Маркса сохранилась  прекрасная лепнина с растительными элементами. Сохранились подлинные дубовые двери, чугунная лестница, и несколько участков с цветной керамической напольной плиткой. Стоит сказать, что работники таможни очень бережно относятся к этому замечательному историческому памятнику, в котором им довелось работать.
Хотя прошло уже более 100 лет со времени строительства, а в здании
размещались различные организации, но тем не мене, и сейчас во внутреннем декоре чувствуется некоторая незавершенность. Можно предположить, что П.И.Костерин, а затем его наследники ко времени революции не успели завершить все работы.
         Одно обстоятельство, связанное с особняком купца Павла Ивановича Костерина является неоспоримым - это самый приметный и самый известный уфимский архитектурный памятник. И хотя в нашем городе есть довольно много зданий эпохи модерна, дом Костерина, наиболее концептуальный и законченный образец этого стиля. В некоторых источниках можно прочитать, что дом  построен по проекту известного самарского архитектора А.А.Щербачева, но это только предположение, имя автора проекта точно не известно.









А.П. Чехов в Уфимской губернии в 1901 году. Часть II.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Свице Я.С. ©
Опубликовано: Вестник Башкирского государственного педагогического университета им. М. Акмуллы. № 4 (23). Уфа, 2010. С. 75-94.


«…Я живу в Аксёнове, пью кумыс»
(о пребывании А.П. Чехова в Уфимской губернии в 1901 году)

Часть II.

Но, не смотря, на довольно сносные условия проживания и эффективность лечения уныло-бездеятельная санаторская жизнь Чехову не понравилась. Об этом свидетельствуют письма писателя из Аксенова. Приведем выдержки из них.

М.П. Чеховой
2 июня 1901 г. Аксёново.
…Здесь в Уфимской губернии, скучно, неинтересно; пью кумыс, который, по-видимому, переношу хорошо. Это кислый похожий на квас напиток. Публика здесь серая, скучная… Здоровье мое сносно, даже пока хорошо: кашель уменьшился, почти нет его.

М.П. Чеховой
4 июня 1901 г.  Аксёново.
… Сегодня она [О.Л.Книппер] уехала в Уфу за покупками. Здесь скучновато, но кумыс вкусный, жарко и кормят недурно. На днях поедем удить рыбу.

А.М. Пешкову (М. Горькому)
4 июня 1901 г.  Аксёново.
…Я живу в Аксёнове, пью кумыс, и во мне прибавилось уже 8 фунтов… Жизнь сытая, но скучная.

М.О.Меньшикову
9 июня 1901 г.  Аксёново.
…Пью кумыс и в одну неделю, можете себе представить, увеличился на 8 фунтов. С февраля мое здоровье немножко свихнулось, я стал сильно кашлять, теперь же, по-видимому, пошло на поправку.

В.М.Соболевскому
9 июня 1901 г.  Аксёново.
…Здесь санатория, пью кумыс помногу; сначала кажется скучно и серо, а потом становится ничего себе.

Е.Я.Чеховой
10 июня 1901 г.  Аксёново.
…Жить здесь не совсем удобно и скучновато, но в общем недурно, и я уже привык.

А.Ф.Кони
12 июня 1901 г.  Аксёново.
…Здесь на кумысе, скука ужасающая, газеты все старые, вроде прошлогодних, публика неинтересная, кругом башкиры, и если бы не природа, не рыбная ловля и не письма, то я, вероятно, бежал бы отсюда.
          В  последнее время в Ялте я сильно покашливал и, вероятно, лихорадил. В Москве доктор Щуровский – очень хороший врач – нашел у меня значительные ухудшения; прежде у меня было притупление только в верхушках легких, теперь же оно спереди ниже ключицы, а сзади захватывает верхнюю половину лопатки. Это немножко смутило меня, я поскорее женился и поехал на кумыс. Теперь мне хорошо, прибавился на 8 фунтов – только не знаю от чего, от кумыса или от женитьбы. Кашель почти прекратился.

М.П. Чеховой
16 июня 1901 г.  Аксёново.
Милая Маша, здесь скука непроходимая, живешь точно в крепости… Я прибавился на 11 ½ фунтов.

А.Ф.Марксу
18 июня 1901 г.  Аксёново
…Сегодня посылаю Вам корректуру (вторую часть) пятого тома.

М.П. Чеховой
20 июня 1901 г.  Аксёново.
…Здесь нет дождей. Кумыс опротивел, хотя все-таки продолжаю его пить. Пью по 4 бутылки в день… Сегодня жарища ужасная, 27 градусов.

В.М.Соболевскому
23 июня 1901 г.  Аксёново.
… Я пью кумыс, но дальше четырех бутылок не пошел, мешает расстройство желудка. Надоело здесь ужасно, живу точно в дисциплинарном батальоне, скучища, хочется удрать; и я, по всей вероятности, удеру отсюда и уже пишу повсюду, чтобы с первого июля письма на мое имя адресовали в Ялту. Вероятно уеду отсюда первого июля. Природа здесь, кстати сказать, чудесная; масса полевых цветов, поверхность гористая, много ручьев, но народ здесь неинтересный, вялый, некрасивый, не поющий; все больше башкиры. И чувствуется скорый, жадный рост трав, так как лето кончается уже в августе, а жить и расти хочется. Садов нет. Охота, по-видимому, дивная; хариусы и форели ловятся в речке.

В.С.Миролюбову
конец июня 1901 г.  Аксёново.
…Весу я прибавил 10 фунтов. Кумыса не пейте в Петербурге, его можно пить только здесь, в восточных губерниях, куда и советую Вам направиться в будущем году.

В своих письмах Антон Павлович сообщал, что “ кумыс вкусный… и кормят недурно”, жить “не совсем удобно… но в общем недурно”, природа “чудесная; масса полевых цветов, поверхность гористая, много ручьев”, упоминал о поездках на так им любимую рыбную ловлю, но постоянно жалуется на скуку санаторской жизни, неинтересную публику, отсутствие газет. Можно отметить, что и здесь он работал. Из санатория Чехов послал А.Ф.Марксу корректуру (вторую часть) пятого тома своего собрания сочинений. Но самое главное здоровье Чехова явно улучшилось. Он писал, что “кашель уменьшился, почти нет его” и уже через две с половиной недели лечения 16 июня в письме сестре сообщает, что прибавил в весе на 11 ½ фунта (более чем на 4 килограмма). Это указывает на действенность методов лечения применявшихся в Андреевском санатории. Улучшению здоровья больных помогали не только целебный кумыс, но и целебный воздух этих мест.
Во время пребывания в санатории Антон Павлович кроме прогулок и поездок по живописным окрестностям совершал поездки в соседние селения и на станцию Аксёново. Уникальные сведения об этом собрал башкирский писатель Кирей Мэргэн, который в 1944 году побывал в санатории им. Чехова и встречался с местными жителями. По их воспоминаниям А.П. Чехов бывал селе Воздвиженка. Ездил он туда по приглашению П. М. Веселова, инспектора московской мужской гимназии. Веселов был зятем помещика Поме­ранцева, в имении жены проводил летние каникулы. Пе­ред домом Чехов сфотографировался вместе с кучером на ходке (эта фотография известна под названием «А. П. Чехов в Аксенове, 1901 г.»). По словам местных жителей, в Воздвиженке было тогда очень красиво: вок­руг лес, большие заросли кустарника, пели соловьи, пой­ма реки была в лесу; от кладбища до горы, что по до­роге в Аксеново, была березовая роща.
Не раз бывал Чехов в деревне Самодуровке (ныне Сосновка), где в то время находилось почтовое отделе­ние. Однажды он был на званом ужине у купца Беляе­ва, в числе многочисленных гостей была и учительница церковно-приходской школы Фаина Васильевна Иванова (Костромина), по ее просьбе Чехов читал перед гостями. Позднее Ф. В. Костромина вспоминала: «Его приезд в наши края был настоящим событием. Мы, учителя земской школы, знали писателя по его произведениям. А вскоре нам посчастливилось познакомиться с ним. Он был частым гостем в школе, у наших учителей. Бы­вало, Антон Павлович поедет на станцию на лошадях, а возвращаться любил пешком, и тогда заходил в шко­лу выпить чашку чая, отдохнуть, поговорить. Беседовать с ним было очень интересно. Речь его была мягкой, насыщенной юмором. Интересовался Чехов вопросами деревенской жизни. Расспрашивал о работе школы, о жизни крестьян. О нем у меня сохранилось самое дорогое воспоминание». Другие старожилы лично не знали Чехова, но помнили высокого мужчину с черной бородкой клинышком, в очках, в черном костюме, белой рубашке с галстуком-бабочкой, в фуражке-шестиклинке. С ним рядом ходила красивая, улыбающаяся дама сред­него роста в белом длинном платье с широким поясом и маленькой сумочкой на шнурке через плечо15.
К большому сожалению, не смотря на улучшение состояния здоровья, не прожив на кумысе предписанного врачами срока в полтора месяца, Антон Павлович через месяц покинул санаторий. Вскоре в Ялте ему опять стало хуже. 20 июля в одном из писем он писал “…Я на кумысе жил хорошо, даже прибавился в весе, а здесь в Ялте, опять захирел, стал кашлять и сегодня, даже немножко поплевал кровью”. 24 июля М. Горькому “…В Аксенове чувствовал себя сносно, даже очень, здесь же, в Ялте, стал кашлять и проч. и проч., отощал и, кажется, ни к чему хорошему не способен”.
Память о пребывании АП. Чехова в Андреевском санатории всегда бережно сохранялась. Антон Павлович любил бывать на горе рядом с санаторием. Здесь на месте столика с сиденьем ещё в 1904 г. была поставлена беседка, а гора стала называться “Чеховской”. В 1913 году преподаватель Уфимского епархиального женского училища А.А.Гуляев, лечившийся здесь,  писал о домике где жил писатель и чеховской скамейке: “С гор открывается прекрасный вид на всю санаторию; можно видеть, между прочим, и тот (крайний) домик, в котором жил лечившийся от чахотки А.П.Чехов. Этот (“Чеховский домик”) стоит у самой степи, откуда одиноко-сиротливо выглядывает скамейка. На ней, говорят, любил сидеть покойный писатель. “Чеховская скамейка”!”16.
          Во  время первой мировой войны Андреевский санаторий был частично занят эвакуированными переселенцами из прифронтовых областей.           В гражданскую войну разграблен и возобновил свою деятельность только в 1927 году. Санаторий имени А.П. Чехова действовал до 1990-х годов. Сейчас здесь расположен Детский оздоровительный лагерь имени А.П.Чехова.

Примечания


  1. Шамаев А.Г. Кумыс. Уфа, 2007. С. 25, 33.

  2. Фёдоров В.К. Письма с “кумыса” / Бельские просторы. 2001. № 7.

  3. Выдержки из писем А.П. Чехова приводятся по изданию: Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. Письма. Апрель 1901 - июль 1902. М.: Наука, 1981.

  4. О.Л.Книппер-Чехова. О А.П. Чехове // Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954. С. 607.

  5. Двухэтажное кирпичное здание уфимского вокзала, построенного в 1886-1888 гг. не сохранилось. Разрушено в конце 1960-х годов.

  6. Каменное здание станции Аксёново, а также несколько деревянных пристанционных зданий сохранились до наших дней.

  7. Шамаев А.Г. Кумыс. Уфа, 2007. С. 25, 33.

  8. Рахимкулов М.Г. От Пушкина до Толстого. Часть первая. XIX век. Уфа, 2009. С. 163.

  9. Кумысные заведения Уфимской губернии в 1902 г. / Уфимский календарь на 1903 г., Уфа, 1903. С. 194.

  10. Курортное дело в Белебеевском уезде Уфимской губернии имело развитую рекламную индустрию, в которой немалое место занимали видовые почтовые открытки. На них изображались санаторные здания, виды природы, сценки из жизни отдыхающих и местного населения.  Большое количество открыток выпускалось в Белебее и Давлеканове, а так же в столичных издательствах. В коллекции известного уфимского филокартиста Виталия Кимовича Фёдорова, находится  собрание “кумысных” открыток. В данной статье представлены некоторые открытки из серии анонимного издателя “Андреевская летняя Кумысолечебная Санатория” из собрания В.К. Фёдорова, опубликованные в издании: Фёдоров В.К. Уфа старинная. Наша история в открытках Уфы и Уфимской губернии. Уфа, 2009.

  11. Доктор Золотницкий В.Н. Путеводитель по кумысолечебным местам. Подробное описание кумысолечебных санаторий, заведений и других мест Самарской, Уфимской и Оренбургской губерний, а также и некоторых других. 1910 г. С. 1.

  12. В одном из писем Книппер к Марии Павловне Чеховой из Аксёнова сохранилось её не очень лесное впечатление от города  “Вот яма-то эта Уфа! Пекло, духота, пыль” [Рахимкулов М.Г. От Пушкина до Толстого…Указ. соч. С. 162-163].

  13. Газизов Ф.Г. Кумысолечебный санаторий им. А.П.Чехова. Уфа, 1981. С. 10.

  14. О.Л. Книппер-Чехова. О А.П. Чехове…Указ. соч. С. 607.

  15. Рахимкулов М.Г. От Пушкина до Толстого… Указ. соч. С. 157.

  16. Гуляев А.А. Очерки кумысолечебных заведений Уфимской губернии. Уфа. 1913.

  17. Газизов Ф.Г. Кумысолечебный санаторий… Указ. Соч. С. 12-13.


А.П. Чехов в Уфимской губернии в 1901 году. Часть I.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas
Свице Я.С. ©
Опубликовано: Вестник Башкирского государственного педагогического университета им. М. Акмуллы. № 4 (23). Уфа, 2010. С. 75-94.


«…Я живу в Аксёнове, пью кумыс»
(о пребывании А.П. Чехова в Уфимской губернии в 1901 году)
Часть I.
В начале XX века Белебеевский уезд Уфимской губернии, особенно в его части, расположенной вдоль линии Самаро-Златоустовской железной дороги, становится одним из наиболее известных в России мест лечения больных туберкулёзом. Целебный башкирский кумыс в сочетании с благоприятным лесо-степным климатом способствовал полному излечению, или улучшению состояния здоровья многих тысяч больных.
Лечебные свойства кумыса  были известны достаточно давно. Как известно по произведениям С.Т.Аксакова в конце XVIII века его матушка по советам уфимских докторов Зандена, Авенариуса и Клоуса лечилась кумысом сначала в имении татарского помещика Алкина, расположенного на р. Дёме, а затем в деревне Сергеевке недалеко от Уфы. Уже в эти годы некоторые жители центральных губерний России решались на путешествия в башкирские степи, чтобы пить кумыс, живя или у знакомых или  в башкирских поселениях. В  1770 г. академик П.С.Паллас писал, что в башкирские степи “съезжался недужный народ из Московии для питья кумыса, так оный большую пользу для здравия имеет”. Первые же кумысолечебницы здесь были открыты лишь в середине XIX века. В 1858 году  врач Н.В. Постников недалеко от Самары открыл первый санаторий для лечения больных туберкулёзом1.
Лечение кумысом в Уфимской губернии стало доступным более широкому кругу больных только после открытия пароходного пассажирского сообщения по реке Белой в 1860-х годах, и особенно после открытия в 1888 году Самаро-Златоустовской железной дороги. Лучшим местом для этого стала долина реки Дёмы. По лини железной дороги между станциями Аксаково и Давлеканово простиралась Белебеевская возвышенность - открытое лесостепное нагорье, с благоприятным сухим климатом. Устраиваясь на кумысе, кумысники расселялись по ближайшим к станциям деревням и покупали кумыс у башкир. Первая кумысолечебница в Белебеевском уезде была открыта в 1890 г. внучкой С. Т. Аксакова Ольгой Григорьевной при станции Аксаково. В начале XX века в этих местах уже  находились десятки кумысных санаториев, лечебниц, заведений, кроме того, как и раньше, по деревням ежегодно селились тысячи “диких” кумысников2. Именно в Белебеевском уезде Уфимской губернии летом 1901 года лечился кумысом Антон Павлович Чехов.
В мае 1901 г. Чехов приехал из Ялты в Москву. Здоровье его продолжало ухудшаться. Пройдя обследование у известного терапевта В.А. Щуровского, 20 мая 1901 г. Антон Павлович написал сестре “Ну-с, был я у доктора Щуровского. Он нашел притупление  и слева и справа, справа большой кусок под лопаткой, и велел немедленно ехать на кумыс в Уфимскую губернию, если же кумыса я не буду переносить, то – в Швейцарию. На кумысе скучнейшем и неудобном, придется пробыть два месяца”3. Чехов как врач, видимо, хорошо понимал всю серьезность своего состояния, но ехать на кумыс ему явно не хотелось. И, вероятно, он не очень верил в действенность лечения. В письмах этого периода можно прочитать “…я должен ехать на кумыс. Это всё  равно, что ехать в ссылку”, “ехать на кумыс гораздо скучнее, чем читать дамского сочинения роман”. Тем не менее Чехов решил ехать в Уфимскую губернию. Поездке предшествовало важное для Чехова событие, 25 мая он женился на Ольге Леонардовне Книппер. Обвенчавшись, супруги почти сразу же отправились на железнодорожный вокзал. Чеховы решили добираться до кумысолечебного санаторий таким маршрутом: сначала ехать по железной дороге до Нижнего Новгорода, потом пароходом до Уфы, по железной дороге от Уфы до станции Аксёново,  и уже на лошадях 10 верст до санатория. 26 мая они прибыли в Нижний, где один день гостили у М. Горького. Дальнейшая поездка на пароходе сложилась не совсем удачно. У впадения в Каму реки Белой 28 мая им пришлось сойти на пристани Пьяный Бор, и ждать бельского  парохода. В Пьяном Бору Антон Павлович, написал несколько писем. Вот выдержки из них.

М. Горькому.
“Милый Алексей Максимович, я чёрт знает где, на Пья­ном Бору и буду сидеть здесь до 5 часов утра, а теперь только полдень!! Долгополов взял билеты до Пьяного Бора, между тем нужно было брать только до Казани и здесь пересаживаться на пароход, идущий в Уфу. Сижу на при­стани, в толпе, рядом кашляет на пол чахоточный, идет дождь — одним словом, этого я Долгополову никогда не прощу…Моя супружница шлет Вам привет и низко кланяется. Сидеть здесь, в Пьяном Бору — о, это ужасно, это по­хоже на мое путешествие по Сибири... Днем еще ничего, а каково-то будет ночью!.

А. И. Зальца.
“Милый Александр Иванович… я со своей супругой попал чёрт знает куда. Сидим в Пьяном Бору, на берегу Камы и ждем парохода, который придет сюда не ранее 5 час. утра, а теперь 8 вечера, сидим же мы тут с 12 дня. В Пьяном Бору, а не пьяны…Обстановка здесь ужасная.

М  П. Чеховой
“Милая Маша, выехали мы на кумыс, но взяли не такой билет, какой нужно, и вот сидим в Пьяном Бору Вятской губ<ернии>, сидим с 12 час. дня и будем сидеть так до 5 час. утра, ждать парохода. Погода прескверная. Сидим в избе. По приезде в Аксеново я буду писать тебе, а ты пиши мне непременно, поподробней, как живете и какова погода в Ялте. Супружница моя здорова и всё смеется. Едим со­леную севрюжину. Если в Аксенове я не приохочусь к кумысу, то придется ехать в Ялту, а потом в Швейцарию. Здоровье мое гораздо лучше, чем было”.

Ольга Леонардовна Книппер позже вспоминала. “У пристали «Пьяный бор» (Кама) мы застряли на целые сутки и ночевали на полу в простой избе, в несколь­ких верстах от пристани, но спать нельзя было, так как неизвестно было время, когда мог прийти пароход на Уфу. И в продолжение ночи и на рассвете пришлось несколько раз выходить и ждать, не появится ли какой пароход. На Антона Павловича эта ночь, полная отчужденности от всего культурного мира, ночь величавая, памятная ка­кой-то покойной, серьезной содержательностью и жутко­ватой красотой и тихим рассветом, произвела сильное впе­чатление, и в его книжечке, куда он заносил все свои мысли и впечатления, отмечен «Пьяный бор»4.
Дождавшись наконец парохода Антон Павлович и Ольга Леонардовна поплыли по реке Белой до Уфы. 30 мая  Чехов писал сестре: “…Мы плывем в Уфу по реке Белой. Жарко”. Два года спустя 30 октября 1903 года Чехов в письме напомнил Ольге Леонардовне об этой поездке: ”…А вот к Ялте не могу привыкнуть. В хорошую погоду казалось, что все хорошо, а теперь вижу – не дома! Точно я живу теперь в Бирске, том самом, который мы с тобой видели, когда плыли по Белой”. 31 мая рано утром Чеховы наконец прибыли в Уфу, на Сафроновскую пристань, и вероятно сразу же поехали на железнодорожный вокзал5. Чеховы предполагали уехать  в Аксёново ранним, шестичасовым поездом, но недалеко от Уфы произошло крушение состава, и в ожидании поезда задержались до двух часов дня. Возможно, что бы скоротать время они совершили поездку в город. Наконец через неделю после отъезда из Москвы 31 мая во второй половине дня Антон Павлович и Ольга Леонардовна добрались до станции Аксёново6. Поезд из Уфы до Аксёнова шел 6 часов. Ещё последние 10 верст до кумысолечебницы Чеховым пришлось проехать на лошадях.
Андреевская санатория (именно так назывались эти заведения в те времена) была открыта в 1898 году7 на средства, проживавшего в Киеве действительного статского советника  Михаила Исидоровича Дурилина, в память умершего от туберкулеза его брата Андрея. Некоторые исследователи склонны считать, что Андреевская санатория была примитивной и неудобной. Например, М.Г. Рахимкулов пишет, видимо, основываясь на воспоминаниях О.Л. Книппер-Чеховой что “…санаторий представлял собой печальное зрелище: он был открыт недавно и плохо ещё оборудован”8. Но это было не совсем так. Во время прибивания здесь  А.П.Чехова лечебница считалось одной из лучших в Уфимской губернии. Приведем описание санатория из “Уфимского календаря на 1903 г.”, где был опубликован очерк “Кумысные заведения в Уфимской губернии в 1902 году”.
“Следующая ст. Аксёново, верстах в  десяти от которой устроена Андреевская санатория М.И.Дурилина, находится в Гайныямакской волости Белебеевского уезда. Это заведение г. Дурилина может служить по внутреннему устройству примерным в санитарном отношении для всех кумысолечебных заведений. Всё заведение состоит из 40 домиков, из которых каждый разделен на две квартиры, выходящих на одну общую для обеих квартир террасу. Величина каждого номера в домике 6´6 арш, при 4-х арш. высоты [площадь каждого номера ~ 18 м2, высота ~ 2,85 м2]. Все домики расположены по склону горы в виде буквы П. Кроме этих небольших домиков, находится ещё два больших дома в 10 комнат каждый. Каждый номер снабжен печью, стены же номеров обиты пока шведским картоном, по которому производится побелка. Все номера обставлены железными кроватями с обыкновенными матрацами и волосяными надматрацниками, столами, стульями и шкафами. Все кумысники находятся в этом заведении на полном пансионе за 100 руб. в месяц (квартира, обед из 3 блюд и завтрак из 2 блюд, чай утром и вечером), кумыс же по 10 к. бутылка. Все кумысники столуются в общей столовой, вместе с которой в том же здании помещаются библиотека, музыкальная комната, бильярд и буфетная. Имеется так же при заведении прекрасно обставленная ванная и души. Стол в санатории обязательно общий, и только в крайнем случае, в виду очень болезненного состояния пациента, допускается разноска пищи по номерам.
Кумыс приготовляется под непосредственным наблюдением директоров гг. Варавко, знатоков в этом деле, благодаря чему постоянно можно получать различные сорта кумыса и не по одному только этикету на бутылках, что очень часто бывает в других кумысолечебных заведения. Всех дойных кобылиц в заведении 106 на 100 человек кумысников. Кобылицы пасутся на принадлежащих санатории лугах (приблизительно десятин 500). Способ приготовления кумыса бутылочный. Врачебная помощь в заведении организована прекрасно: кроме директоров-врачей Варавко, приглашены два студента медика старшего курса и две сестры милосердия. При заведении находится порядочная аптека, так, что в лекарствах не ощущается нужды. Как врачебные советы, так и лекарства, не оплачиваются особою платою. К развлечениям заведения можно отнести: библиотеку (около 500 томов), рояль, бильярд. Санатория открывает свой сезон с начала мая и заканчивает в середине августа”9.
Вот ещё одно описание санатория где лечился А.П. Чехов, но более позднего времени – за 1910 год.
“Уфимская губерния. Андреевская кумысолечебная санатория. Сезон с 15 мая по 15 августа. Это заведение находится в 9 верстах от ст. Аксёново”, Самаро-Златоустовской жел. дор., в Белебеевском уезде Уфимской губернии. Хотя это заведение и причисляется к кумысолечебным и здесь существует кумысолечение, но оно совсем особого рода. Это прежде всего санатория. Лечение кумысом составляет здесь только один из целого ряда физио-терапевтических средств, при том под обязательным руководством и контролем врача-специалиста и сверх того, при строгой индивидуализации лечебных приемов и при строгом санитарном контроле всех отраслей хозяйства и всего благоустройства.
Санатория совершенно чужда какой-либо коммерческой цели и до некоторой степени носит благотворительный характер: здесь имеются полуплатные и совсем бесплатные пансионеры. Мы слышали, что до сих пор г. Дурилиным затрачено на заведение около 150 тыс. руб. и только за последние два года оно стало окупать свои расходы и даже немного давать прибыли. До настоящего времени все участие г. Дурилина в жизни этой санатории ограничивалось только денежными субсидиями на нее, а дело всецело поручено было приглашенному на правах директора с самыми широкими полномочиями врачу, каковым последние 6 лет состоит доктор Аркадий Николаевич Рубель (из. С.-Петербурга).
        Местность. Санатория расположена на опушке березового леса, на пригорке, где прорублена широкая просека, углубляясь в лес в виде буквы “П”. Кругом санатории много красивых пейзажей: тут есть и высокие горы и густые леса и пространные степи. Лес состоящий из дуба, березы и липы, между просек разрежен и расчищен под парк и создает защиту от степных ветров и палящих лучей солнца, а липы во время цветения дают аромат. Пригорок, где расположена санатория, имеет скат в 3 стороны и влага на нем не задерживается, чем гарантируется сухость почвы. Вообще воздух здесь сухой, климат чисто континентальный – суровая зима, жаркое лето, днем палящий зной, а вечером прохлада.
        Помещения для больных состоит из отдельных домиков с двумя совершенно изолированными комнатами и с отдельными в каждой комнате печами. Каждая комната вместимостью в 7,3 куб. саж. (6,75´6,5´4,5 арш.) белится ежегодно известкой. Вокруг каждого домика идет крытая, на колоннах терраса, шириной в 2 ½ арш. по переднему фасаду и 2 арш. по боковым, а у задней стены для каждой комнаты – отдельный клозет-ведро с торфяной засыпкой. Всех домиков 50. Из них 40 расположены в три ряда по просеке в виде буквы “П”, с расстоянием  друг от друга от 3 до 5 сажень и 10 – на открытой местности, называемой степной. Меблировка комнат: кровать, матрац и волосяной наматрацник, платяной шкаф с отделением для белья, ночной столик со шкафом, умывальник, стол, 2 венских стула, на террасе складное кресло chaise longue. Мягкая мебель совершенно устроена. Подушки постельное белье пансионеры имеют свои. Из каждой комнаты – электрический звонок в помещение прислуги. В одном из таких домиков №№ 79-80 жил известный покойный писатель-врач, Антон Павлович Чехов. Недалеко от этого домика в степи сохранилась скамейка, прозванная  “Чеховской”, на которой А.П. любил сидеть. В центре санатории, на полянке  - курзал; в нем общие: столовая, гостиная с библиотекой, бильярдная и буфетная. В гостиной – пианино. Вокруг курзала со всех сторон – широкая открытая галерея. Для отвода помоев и жидких отбросов из кухни устроены канализационные трубы.
Довольствие здесь состоит из утреннего чая или кофе с хлебом, маслом, молоком и яйцами, завтрак из 2 горячих блюд, обеда из 3 блюд и вечернего чая с молоком хлебом и маслом. В промежутках – кумыс. Сырые продукты: мясо, молоко, зелень и т.п. преимущественно из собственного имения. Питьевая вода подается посредством центрального водопровода из ключей.  Кумыс выделывается из молока из собственных и арендованных кобылиц киргизской породы под наблюдением врача-директора. Для кобылиц имеется собственное в 250 десятин степное ковыльное пастбище.
        Врачебная помощь оказывается бесплатно. Медицинский персонал составляют: два врача (врач-директор и его ассистент), студент-медик или медичка и две фельдшерицы. На них лежит наблюдение за больными, контроль над приготовлением кумыса, пищи т.п.; санитарный надзор за гигиеническим содержанием и дезинфекцией помещений и вещей санатории, за мытьем посуды, стиркой белья и мн. др. Каждый легочный больной должен иметь при поступлении  или приобрести за особую плату в санатории карманную плевательницу и аккуратно ею пользоваться, иначе рискует лишится места в санатории. Для врачебной службы имеется большой дом (в 10 комнат). Здесь приемные врачей, лярингоскопический кабинет, лаборатория для микроскопических и химических исследований, аптека, перевязочная, две лазаретные комнаты и т.д. В отдельном здании имеется 4 ванные и души для пользования больных.
        По словам одной из моих пациенток, жившей два сезона в Андреевской санатории, день обыкновенно проводится таким образом. Встают больные рано, часов в 6-7. До утреннего чая, который бывает от 8-9 ½  час. утра большинство успевает выпить 1-2 бутылки кумыса и совершить небольшую прогулку. После чая до 11 часов идет взвешивание тех болных, которых пришла очередь, для определения их веса. Прогулка пансионеров вне пределов санатории, поездки в окрестности и т.п. допускаются только с ведома и разрешения врачей. До обеда (6 час. веч.) с перерывом на завтрак бывает прием больных врачом, как вновь прибывших, так и старых. Кроме того, врач-директор А.Н.Рубель с 10 до 11 час. утра успевает навестить каждого больного в его помещении. Питье кумыса заканчивается в 5 часов вечера, т.е. за 1 час до обеда. Вечерний чай в 8 часов вечера. После него многие больные остаются в курзале, проходят в гостиную, библиотеку, где занимаются чтением, игрой в шашки, на пианино. Иногда собственными силами пациентов устраиваются маленькие домашние концерты с пением и игрою на музыкальных  инструментах. Раза 2-3 в сезон бывают заезжие артисты. В 10 часов вечера курзал запирается и все уходят в свои помещения и ложатся спать. Некоторые сидят у себя до 11 часов, но после этого времени обязаны все быть в постели. Общий отзыв о санаторской жизни, а главное о врачебной помощи, образцово здесь поставленной,  и о ее директоре А.Н.Рубеле самый теплый, самый хороший.
        При всех положительных данных, справедливость требует сказать, что выбор места под санаторию С.М.Варавкой сделан очень неудачно, а равно неудачно и самое расположение ее на участке. Благодаря сравнительной низости места с окрестными горами и соседству с малоразреженным лесом, по вечерам в санатории нередко отзывает холодом, особенно в дождливую и пасмурную погоду начиная с конца июля. Затем здесь мало вентиляции парка, во многих домиках мало света, а ближние горы имеют очень крутые подъемы. Но не будем строги к инициатору санатории, доктору С.М.Варавке (и скажем здесь ему большое спасибо), сумевшему привлечь г. Дурилина на доброе дело – устройство первой такой санатории с кумысом.
        Плата. Нормальным сроком лечения в санатории считается полуторамесячный. За помещение, полное содержание, врачебное наблюдение, анализы, лекарства, ванны (без кумыса):
а) с одного лица в комнате 120 руб.
б) с двоих в одной комнате по 105 руб.
Провожатые в одной комнате с больными платят по 3 руб. в сутки.
За кумыс отдельная плата – 18 коп. за шампанскую бутылку. Стирка носильного и пастельного белья за счет пансионера в санаторской прачечной по городской таксе. Поездки в колясках и верхом в ближайшие окрестности - особая плата по часам”11.
Приведенные сведения говорят о том, что Андреевская санатория в то время когда здесь лечился Антон Павлович Чехов была достаточно благоустроена.
Подробности о жизни Чеховых на кумысе сохранились в переписке писателя и позднейших воспоминаниях О.Л.Книппер. В 1952 году дирекция санатория им. А.П.Чехова обратилась к Книппер с приглашением посетить санаторий, но она по состоянию здоровья приехать не могла, и выслала несколько фотографий и свои воспоминания. В них она писала. “25 мая 1901 года в Москве состоялось наше вен­чание с Антоном Павловичем. Сразу же после этого мы выехали в Уфимскую губернию, где Антон Павлович хотел попробовать лечение кумысом. Мы проехали по Волге, Каме, Белой до Уфы, откуда часов шесть ехали по железной дороге до станции Аксёново, вблизи ко­торой расположен санаторий. Там с 1-го июня мы и по­селились.
В те времена этот санаторий был очень примитивен, конечно, ничем не был похож ни на одну из наших сов­ременных здравниц. В центре усадьбы стояло большое деревянное одноэтажное здание, в котором размеща­лась столовая. Там мы завтракали, обедали, ужинали. До сих пор с улыбкой вспоминаю ритмичный топот бо­сых пяток здоровых краснощеких девушек, беспрерыв­но бегавших из кухни в столовую с блюдами и посу­дой.
Мы с Антоном Павловичем поместились в неболь­шом деревянном домике (скорее беседке)  на две крошечных комнатки-кабинки. В каждой было по одному столу, стулу и кровати. Причем, как оказалось, по­душки и постельное белье мы должны были привезти с собой, так как казенного инвентаря там не полага­лось. Мне пришлось на другой же день ехать в Уфу и покупать подушки, простыни, наволочки и пр. мело­чи12. Кровать для Антона Павловича была очень корот­ка, он, как известно, был высокого роста. Для того, чтобы ему было удобней спать, я каждый вечер подстав­ляла к кровати табуретку, на которую он и просовы­вал   свои   ноги   сквозь   спинку   кровати.
Но все эти неудобства жизни в первобытном, при­митивном санатории искупались чудесной природой, воздухом,  кругом были дубовые леса, зеленая соч­ная трава, ароматные полевые цветы. Антону Павло­вичу нравились длинные тени по степи после шести ча­сов вечера, фырканье лошадей в табуне. С удоволь­ствием   бродили   мы   по   окрестностям санатория. Антон Павлович очень любил рыбную ловлю, и од­нажды мы ездили на разведку на реку Дема. Эти чу­десные места невольно вызвали в памяти замечатель­ные описания Аксаковым природы в его произведени­ях. Но рыбачить Антону Павловичу там так и не при­шлось, уж очень далеко было ездить туда от санатория.
Кумыс Антону Павловичу вначале понравился, он стал его пить до четырех бутылок в день, но затем на­доел. Будучи вообще по натуре постоянным непоседой, и в то же время противником собственного санаторно­го лечения, Антон Павлович не дожил положенного шестинедельного срока, и мы через месяц покинули са­наторий   и   выехали   в   Ялту. Потом на юге мы нередко вспоминали о жизни в Аксенове,  о  замечательной природе этих  мест”13.
О жизни в Андреевском санатории О.Л. Книппер, так же написала в своих воспоминаниях о Чехове, изданных в 1952 году. “В Аксенове Антону Павловичу нравилась природа, длинные тени по степи после шести часов, фырканье ло­шадей в табуне, правилась флора, река Дема (Аксаковская), куда мы ездили однажды на рыбную ловлю. Сана­торий стоял в прекрасном дубовом лесу, но устроен был примитивно, и жить было неудобно при минимальном ком­форте. Даже за подушками пришлось мне ехать в Уфу. Кумыс сначала пришелся по вкусу Антону Павловичу, но вскоре надоел, и, не выдержав шести педель, мы отпра­вились в Ялту через Самару, по Волге до Царицына и на Новороссийск. До 20 августа мы пробыли в Ялте. Затем мне надо было возвращаться в Москву: возобновлялась театральная работа14.
Нужно помнить, что эти воспоминания Книппер писались с явной оглядкой на то, что царский санаторий не мог быть хорошим “и ничем не был похож ни на одну из наших сов­ременных здравниц”. Но фактические материалы, приведенные выше, позволяют сказать, что, например, домик с террасой, с двумя 18-ми метровыми комнатами, с высотой потолка около 3-х метров, вряд ли можно назвать беседкой “на две крошечных комнатки-кабинки”.

 

Архитектура дворянской Уфы.
Старше - да, мудрее - вряд ли ...
janinas

        Представление о том, что Уфа - город купеческий, не совсем верно. Торговым и ремесленным он становиться только с конца XIX века. До этого почти 300 лет Уфа была важным административным центром, и городом, по-преимуществу, дворянским.

Развитию торговли препятствовала отдаленность от центральных губерний, а так же отсутствие путей сообщения. До строительства железной дороги, Уфа была городом очень маленьким и тихим. Привилегированный класс общества состоял из чиновников и дворянства.

Уже в XVII веке вблизи Уфы, на пожалованных правительством землях стали возникать первые помещичьи деревни. Процесс особенно интенсивной, в том числе дворянской, колонизации края, начался после 1736 года, когда императрицей Анной Иоанновной был отменен указ, запрещавший пришлому населению покупать земли у башкир. Помещики из центральных губерний, скупая за бесценок, и по большей части обманом, земли у башкирских вотчинников, становились владельцами значительных имений, в которые переводили крепостных крестьян. Многие дворянские семьи жили в Уфе, переезжая в свои имения только летом. В городе дворянские дома обычно строили на обширных усадьбах - с садом, флигелями, амбарами, конюшнями, людскими, в которых обитала многочисленная дворовая прислуга.  

В конце XVIII – первой половине XIX века - золотого века русского дворянства, Уфа жила мирной, провинциальной, поместной жизнью. Ужасы пугачевщины были позади, до следующего русского бунта, и даже начала века железа и пара было еще далеко. Уфа с населением в 10-12 тысяч жителей, тихо дремала среди зелени садов и густо унавоженных улиц. События, даже самые незначительные, случались редко. Тем не менее, в высшем обществе много читали, существовали литературные и музыкальные кружки, устраивались музыкальные вечера, спектакли, зимой – балы, маскарады.

        Стоит отметить, что уфимское чиновничество и дворянство не было особенно состоятельным. Многие чиновники, переводились в Уфу только на недолгий срок, и, живя здесь временно, не обзаводились собственными домами. В Оренбургско-Уфимскую губернию, переселялись, в основном помещики среднего достатка, и часто они являлись владельцами больших земельных угодий, но малого количества крепостных.   Кроме того, к середине XIX века многие дворянские семьи сильно обеднели, чему во многом способствовала сложившаяся в России гуманная, но в отличие от западного майората экономически неэффективная система наследования. В чем заключается сюжет знаменитого романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение»? Пять сестер отчаянно ищут женихов. У их отца нет сыновей, и после его смерти, поместье полностью перейдет кузену. В России же, всю землю и крепостных делили между всеми детьми, в том числе и дочерьми. И через 3-4 поколения даже крупные имения дробились на множество небольших наделов.   

В связи с этим, роскошных особняков в Уфе «дворянской» эпохи, видимо, было немного, а те, что были не дошли до наших дней. Из сохранившихся жилых зданий, прежде всего, нужно назвать мемориальный дом-музей С.Т.Аксакова (ул. З. Расулева, 4). Здесь сохранилось, характерная для архитектурной планировки XVIII – начала XIX вв., анфиладная система расположения комнат, и воссозданы интерьеры городского дворянского особняка. Это дом старинного уфимского дворянского рода Новиковых (ул. К.Маркса, 51), построенный в 1840-х годах стиле деревянного классицизма, внутренняя планировка в нем состоит из анфилады комнат, соединенных арками; дом И.Е. Демидова (ул. Октябрьской революции, 57/1), второй половины XVIII века; дом Шкапских (ул. К.Маркса, 41), построенный до 1860-х годов. Особняк Шапских интересен среди прочего тем, что он запечатлен на одной из первых фотографий нашего города, сделанных в 1867 году уфимским фотоателье А.Петровой.
Самыми значительными сооружениям архитектуры «дворянской» Уфы, можно считать бывшее Дворянское собрание (ул. Ленина, 14), построенное в 1844-1856 гг. В нем проводились балы, концерты, различные собрания, размещалась библиотека. Украшением фасада здания являются лепнина, ритмично расположенные разновеликие окна, пилястры, и рустовка нижней части стен. Кроме того, сохранился очень красивый, в стиле позднего классицизма внутренний интерьер, и чугунная парадная лестница. В здании ныне располагается один из корпусов Уфимского института искусств им. З.Исмагилова, и концертный зал им. Ф.И.Шаляпина.
Опубликовано:
Свице Янина. Архитектура дворянской Уфы / Газета “Истоки”. Уфа. № 29. 20 июля 2016. – С. 13.



Дворянское собрание.




Дом Новиковых (ул. К.Маркса). Мезонин на здании утрачен.



Дом Шкапских (перекресток ул. Чернышевского и К.Маркса).


Анфилада комнат в доме-музее С.Т.Аксакова.


?

Log in

No account? Create an account